траве были пятна темной крови; туземцы указали на них длинными стеблями - Они вели за прибрежные деревья.

– Что будем делать?
– спросил Макомбер.

– Выбирать не приходится, - сказал Уилсон.
– Автомобиль сюда не переправишь. Берег крут. Пусть немножко ослабеет, а потом мы с вами пойдем и поищем его.

– А нельзя поджечь траву?
– спросил Макомбер.

– Слишком свежая, не загорится.

– А нельзя послать загонщиков? Уилсон смерил его взглядом.

– Конечно, можно, - сказал он.
– Но это будет вроде убийства. Мы же знаем, что лев ранен. Когда лев не ранен, его можно гнать - он будет уходить от шума, - но раненый лев нападает. Его не видно, пока не подойдешь к нему вплотную. Он распластывается на земле в таких местах, где, кажется, и зайцу не укрыться. Послать на такое дело туземцев рука не подымется. Непременно кого-нибудь искалечит.

– А ружьеносцы?

– Ну, они-то пойдут с нами. Это их "шаури". Они ведь связаны контрактом. Но, по-видимому, это им не очень-то улыбается.

– Я не хочу туда идти, - сказал Макомбер. Слова вырвались раньше, чем он успел подумать, что говорит.

– Я тоже, - сказал Уилсон бодро.
– Но ничего не поделаешь.
– Потом, словно вспомнив что-то, он взглянул на Макомбера и вдруг увидел, как тот дрожит и какое у него несчастное лицо.

– Вы, конечно, можете не ходить, - сказал он.
– Для этого меня и нанимают. Потому я и стою так дорого.

– То есть вы хотите пойти один? А может быть, оставить его там?

Роберт Уилсон, который до сих пор был занят исключительно львом и вовсе не думал о Макомбере, хотя и заметил, что тот нервничает, вдруг почувствовал себя так, точно по ошибке открыл чужую дверь в отеле и увидел что-то непристойное.

– То есть как это?

– Просто оставить его в покое.

– Сделать вид, что мы не попали в него?

– Нет. Просто уйти.

– Так не делают.

– Почему?

– Во-первых, он мучается. Во-вторых, кто-нибудь может на него наткнуться.

– Понимаю.

– Но вам совершенно не обязательно идти с нами.

– Я бы пошел, - сказал Макомбер.
– Мне, понимаете, просто страшно.

– Я пойду вперед, - сказал Уилсон.
– Старик Конгони будет искать следы. Вы держитесь за мной, немного сбоку. Очень возможно, что он заворчит, и мы услышим. Как только увидим его, будем оба стрелять. Вы не волнуйтесь. Я не отойду от вас. А может, вам и в самом деле лучше не ходить? Право же лучше. Пошли бы к мемсаиб, а я там с ним покончу.

– Нет, я пойду.

– Как знаете, - сказал Уилсон.
– Но если не хочется, не ходите. Ведь это мой шаури.

– Я пойду, - сказал Макомбер. Они сидели под деревом и курили.

– Хотите пока поговорить с мемсаиб ?
– спросил Уилсон.
– Успеете.

– Нет.

– Я пойду скажу ей, чтоб запаслась терпением.

– Хорошо, - сказал Макомбер. Он сидел потный, во рту пересохло, сосало под ложечкой, и у него не хватало духу сказать Уилсону, чтобы тот пошел и покончил со львом без него. Он не мог знать, что Уилсон в ярости оттого, что не заметил раньше, в каком он состоянии, и не отослал его назад к жене.

Уилсон скоро вернулся.

– Я захватил ваш штуцер, - сказал он.
– Вот возьмите. Мы дали ему достаточно времени. Идем.

Макомбер взял штуцер, и Уилсон сказал:

– Держитесь за мной, ярдов на пять правее, и делайте все, как я скажу.
– Потом он поговорил на суахили с обоими туземцами, вид у них был мрачнее мрачного.

– Пошли, - сказал он.

– Мне бы глотнуть воды, - сказал Макомбер. Уилсон сказал что-то старшему ружьеносцу, у которого на поясе была фляжка, тот отстегнул ее, отвинтил колпачок, протянул фляжку Макомберу, и Макомбер, взяв ее, почувствовал, какая она тяжелая и какой мохнатый и шершавый ее войлочный чехол. Он поднес ее к губам и посмотрел на высокую траву и дальше на деревья с плоскими кронами. Легкий ветерок дул в лицо, и по траве ходили мелкие волны. Он посмотрел на ружьеносца и понял, что его тоже мучит страх.

В тридцати пяти шагах от них большой лев лежал, распластавшись на земле. Он лежал неподвижно, прижав уши, подрагивал только его длинный хвост с черной кисточкой. Он залег сразу после того, как достиг укрытия; его тошнило от сквозной раны в набитое брюхо, он ослабел от сквозной раны в легкие, от которой с каждым вздохом к пасти поднималась жидкая красная пена. Бока его были потные и горячие, мухи облепили маленькие отверстия, пробитые пулями в его светло-рыжей шкуре, а его большие желтые глаза, суженные ненавистью, смотрели прямо вперед, чуть моргая от боли при каждом вздохе, и когти его глубоко вонзились в мягкую землю. Все в нем - боль, тошнота, ненависть и остатки сил - напряглось до последней степени для прыжка. Он слышал голоса людей и ждал, собрав всего себя в одно желание - напасть, как только люди войдут в высокую траву. Когда он услышал, что голоса приближаются, хвост его перестал подрагивать, а когда они дошли до травы, он хрипло заворчал и кинулся.

Конгони, старый туземец, шел впереди, высматривая следы крови; Уилсон со штуцером на изготовке подстерегал каждое движение в траве; второй туземец смотрел вперед и прислушивался; Макомбер взвел курок и шел следом за Уилсоном; и не успели они вступить в траву, как Макомбер услышал захлебывающееся кровью ворчание и увидел, как со свистом разошлась трава. А сейчас же вслед за этим он осознал, что бежит, в безумном страхе бежит сломя голову прочь от зарослей, бежит к ручью.

Он слышал, как трахнул штуцер Уилсона - "ка-ра-уонг!" и еще раз "ка-ра-уонг!", и, обернувшись, увидел, что лев, безобразный и страшный, словно полголовы у него снесло, ползет на Уилсона у края высокой травы, а краснолицый человек переводит затвор своей короткой неуклюжей винтовки и внимательно целится, потом опять вспышка и "ка-ра-уонг!" из дула, и ползущее, грузное желтое тело льва застыло, а огромная изуродованная голова подалась вперед, и Макомбер - стоя один на открытом месте, держа в руке заряженное ружье, в то время как двое черных людей и один белый с презрением глядели на него, - понял, что лев издох. Он подошел к Уилсону - самый рост его казался немым укором, - и Уилсон посмотрел на него и сказал: