Игнатов вернулся на место и спокойно, даже устало, сказал:

– Вы просто мелкий человечишка!

– Что-о-о? Вы не имеете права!.. – Патлатый сделал последнее усилие, чтобы сохранить видимость сопротивления.

– И говорить мне с вами противно! – брезгливо добавил Игнатов. – Вы не с режимом сражаетесь! Вы поиздевались над старым и очень больным человеком.

Игнатов движением белесых бровей остановил попытку юноши что-то возразить.

– Я тоже считаю, что обществу нужны перемены и новые лидеры, – продолжил он. – Только между мной и вами есть большая разница: вы глумитесь над страной, а я ей служу! Я говорю о ее проблемах с болью, а вы – с ненавистью. Мой вам совет. – Игнатов вновь встал и нагнулся поближе к уху собеседника. – Вали отсюда! – тихо произнес он.

– В каком смысле? – Патлатый приподнялся.

– В том самом, в авиационном. Сел на самолет – и прощай родина! Вы, я слышал, – перешел вновь на официальный тон Игнатов, – подали заявление на выезд в Израиль. Я помогу ускорить оформление документов!

Не дав собеседнику отреагировать, Игнатов вышел из комнаты, бросив на ходу подоспевшему помощнику:

– Помогите господину поэту. Через месяц жду вашего доклада о том, что сей субъект покинул пределы Советского Союза...

Вскоре после этой беседы Игнатов подготовил две записки: одну – покороче – на имя Генерального секретаря ЦК КПСС и другую – подлиннее – на имя Председателя КГБ, в которых утверждал, что в стране назревает мощный социально-экономический кризис.

Игнатов нарисовал сценарий неизбежного политического и экономического развала, если не будут предприняты экстренные и неординарные меры. Он предлагал способы всемерного укрепления и одновременно демократизации КПСС, которая должна была, по его мнению, выступить инициатором и инструментом крупномасштабных перемен.

Текст был по тем временам пугающе крамольным: контролируемый рынок, абсолютная свобода для мелкого предпринимательства, льготные условия для привлечения иностранного капитала, создание крупных научно-производственных государственных корпораций, применяющих новейшие технологии, постепенная реструктуризация нерентабельных и неконкурентоспособных производств – таковы были основные пункты его плана.

В начале февраля 1985 года, через неделю после отправки записки, Игнатова пригласили к начальству, устроили головомойку и объявили неполное служебное соответствие. Правда, вскоре за него неожиданно заступился помощник нового, только что избранного Генерального секретаря ЦК – сам в прошлом чекист, который нашел записку не лишенной здравых идей.

Однако в высших кругах чекистского руководства подобные выходки подчиненных не только не приветствовались, но и рассматривались как разновидность грубого нарушения корпоративной этики. Заступничество ЦК имело лишь то следствие, что Игнатова в одночасье не вышибли с работы. Но отправили долой с начальственных глаз, назначив начальником управления КГБ одной из областей на крайнем востоке страны.

Последующие годы он считал вычеркнутыми из жизни. Рядом тихо старела Нина. Москва им не интересовалась, офицеры разбегались, а оставшиеся спивались.

Игнатов по-прежнему сжигал избыток сил в бесконечных тренировках, придумывал подчиненным работу, понимая, что они, так же как и он сам, осознают бессмысленность происходящего. Власть не нуждалась в защите, ибо уже не была властью и мало беспокоилась о выстраивании новой системы безопасности.

По-прежнему приходили пустые, холодные ответы на все его запросы, отправляемые в Министерство обороны: Александр Фомин не значился ни в списках живых, ни среди мертвых.

На излете зимы 90-го года тяжело заболела Нина. Она светло и тихо покидала этот мир, улыбаясь мужу через нестерпимую боль, когда видела его лицо, склоненное над постелью.

Игнатов добился почти невозможного: пройдя все круги ада, он отправил жену в Японию, где ей сделали сложнейшую операцию. Однако шансов спасти Нину не было. Добывая чуть ли не с боем сильные обезболивающие средства, Игнатов делал все, чтобы облегчить ее страдания.

16 августа 1991 года он схоронил жену, а уже 19-го, выбрившись до порезов и отутюжив форму, вылетел в Москву. В руках у него была тоненькая папка. В ней лежало заявление об отставке.

Игнатов попал в Москву рано утром. Из аэропорта Домодедово он двинулся прямо на Лубянку. Предъявляя удостоверение на входе, он заметил, что здание КГБ охраняется усиленными нарядами, а уже через пять минут узнал: в стране переворот.

Игнатов почувствовал азарт и предвкушение борьбы. Он сразу помолодел лет на двадцать, поймав в себе кураж, который овладевал им всякий раз в канун разработки очередной головокружительной операции. Сомнений не было ни секунды: он с теми, кто осознал губительность горбачевского курса и понимает катастрофические последствия ельцинского воцарения в России...

Но уже через пару часов ему стало ясно: переворотом никто не руководит, инициатива уходит, решительных действий не предпринимается.

Он прорвался к одному из помощников Председателя КГБ. Тот, как выяснилось, не имел ни малейшего представления о том, что реально происходит в столице и стране. Он принял у Игнатова изложенный на трех рукописных страницах план действий по захвату всех стратегических объектов Москвы и еще две странички о том, как бескровно арестовать в Белом доме Ельцина с Хасбулатовым и вывезти их из Москвы. До бумаг Игнатова помощник демонстративно не дотронулся. Он попросил положить их в раскрытую папку и пообещал, что его предложения будут доложены Председателю.