– Ну, то, что я консерватор, всем известно. Ничего не меняю, даже места жительства.

– Так… – Герман Казимирович пристально смотрит через открытую дверь на аккуратно застеленную односпальную кровать и опускает глаза…

Деревья стояли плотной стеной, вобравшей в себя дым, грохот и осколки отгремевшей войны. Он сказал Оксане: «Мы поженимся на этой неделе. Завтра я еще раз поговорю с твоими родителями». По ее щекам покатились слезы. Старший сержант нежно обнял девушку за вздрагивающие худенькие плечи и принялся нашептывать ласковые слова, предназначавшиеся ей одной.

Только ей.

Лес заливался звонкими птичьими трелями, солнце щедро согревало лучами мирную землю, а где-то неподалеку отсюда оуновцы готовились к переброске через границу оружия, боеприпасов и типографского шрифта.

…– Герман Казимирович, да рассказывайте наконец, – я никак не могу вырваться из плена нахлынувших воспоминаний, – как семья, работа?

– Какая там работа? – бодро, но, как мне кажется, с чуть заметным оттенком грусти произносит бывший начальник погранзаставы. – Четвертый год, как проводили в запас. Теперь вот с внуками воюю. Погостил у старшей дочки в Кременчуге, надумал в Куйбышев на недельку махнуть. Помнишь мою Верку? Ну да, куда тебе было обращать на нее внимание, она тогда сопливой девчонкой по лужам бегала. Сейчас, наверное, и не узнал бы. Вышла замуж за инженера-конструктора. Двух внуков подарила. Сережка на будущий год в школу пойдет, а Василек пока под стол пешком ходит. Ох, будет меня донимать ушастик: «Деда ласказы, как ты с Саликом дивелсантов ловил»…

Политрук достал из кармана плащ-палатки сложенный вчетверо газетный лист.

– «Вільна Україна», – обеспокоенно пояснил он. – Ее раньше в Канаде печатали и окольными путями переправляли сюда. Есть подозрение, что теперь газету станут изготовлять прямо здесь по готовым клише. Собирая вокруг себя недовольных, националисты надеются, что посеянные ими семена ненависти дадут всходы в виде провокационных выступлений и террористических акций.

…– Ладно, что это я все о себе да о себе – не за этим пришел. Рассказывай, как ты живешь, как работается.

В общих чертах и без особого энтузиазма я описываю свои трудовые будни – оперативки, летучки, командировки, но довольно быстро скатываюсь непосредственно на дело Моисеева. Никому еще я не объяснял эволюцию версий по цепочке от начала до конца, и сейчас, переходя от одного звена к другому, по молчаливой реакции внимательного и беспристрастного слушателя пытаюсь определить, какое впечатление производят на него мои доводы.

Время от времени Герман Казимирович одобрительно покачивает головой. Когда я возвращаюсь к встрече с Серовым, полковник впервые прерывает меня:

– Насколько я сумел разобраться в твоей теории, парень попал, так сказать, в «зону риска».

– Пожалуй, вы правы, – соглашаюсь я.

«А ведь действительно, с Дмитрия глаз нельзя спускать. Вопрос, где взять столько людей!..»

Осколки противно хлестали по стволам и ветвям деревьев, заставляя пригибаться к земле, выбирать новые и новые укрытия.

– Володя! – крикнул Голиков, на мгновение опуская автомат. – У тех двоих были «шмайсеры», ты заметил?

– Конечно! А груз они бросят в самом крайнем случае. Оцепление замкнется минут через двадцать, нужно продержаться. Эх, сейчас бы полвзвода, и крышка гадам!

За оврагом послышались приглушенные крики. Если бы не приказ, Голиков никогда не стал бы сидеть и ждать на одном месте, Володя, без сомнения, тоже.

Крики прервались, справа раздвинулись кусты, и на поляну выбежал политрук. Лицо его было в крови.

– К ним подошла помощь с той стороны, – прохрипел он. – За мной, ребята…

Договорить старший лейтенант не успел. В каких-нибудь пяти метрах оглушительно рвануло – били из МГ наугад. Политрук неестественно выгнулся назад, ноги распрямились, увлекая безжизненное тело на мягкий зеленый ковер.

… – А где находился Тюкульмин в ту ночь, когда убили таксиста? У него было, как вы выражаетесь, алиби?

– Мать Тюкульмина утверждает, что вечером восемнадцатого Анатолий из дому не выходил. Правда, около одиннадцати часов она пошла спать…

Близ приземистых срубов, на скорую руку поставленных в лощине, не было видно ни живой души, только пегая корова, печально бренча колокольчиком, маяласьу привязи. Он быстро шел знакомой тропинкой и думал о вчерашнем разговоре с Оксаной. Оказывается, преградой к свадьбе стал ее двоюродный брат, которого Голиков почему-то раньше в глаза не видел. «Замиж за москаля зибралась, та краще я власными рукамы…» Брата необходимо приструнить, а Оксану забрать на заставу. Завтра же, Герман Казимирович поймет.