Шрифт:
– Марина, не забывайте о моем предложении.
Прикрываясь спешкой, как щитом, я вкладываю в прощальные слова намного больше смысла, чем положено по лингвистическим понятиям.
У Андрея пропадает дар речи. Он не воспринимает мою фразу ни умом, ни сердцем, хотя умом я ее и сам не могу до конца воспринять. Марина улыбается, часто моргая длинными ресницами…
Я медленно поднимаюсь по трапу. В руках – легкая сумка с вещами, в голове – ворох отрывочных, хаотически мелькающих мыслей. Прямых доказательств убийства Анатолия Тюкульмина я не получил, есть только косвенные улики, говорящие в пользу моих предположений. Предположений, переросших в уверенность. К сожалению, догадки и предположения к делу не подошьешь.
Сбросить со счетов сегодняшнего дня нельзя и процедуру опознания, на которой присутствовала мать потерпевшего, – страшная картина людского горя.
Только опустившись в мягкое кресло, пристегнув ремень и расслабленно смежив веки, я понимаю, как же все-таки меня вымотала эта краткосрочная поездка на курорт.
Глава пятая
– Александр Яковлевич, я вот тут подготовил…
Прямоугольник аккуратно выложенных бумаг на рабочем столе говорит сам за себя.
– Вижу, Анатолий Петрович! Скатываемся в трясину бюрократизма, а?
Пошкурлат невозмутимо разводит руками. Он рад моему приезду, хотя бы потому, что можно избавиться от бремени возложенной на него ответственности.
– Вы должны были получить ответ из Чулыма на наш официальный запрос, – продолжаю я. – Кратко доложите его содержание.
– Хищения в зверосовхозе совершались на протяжении целого ряда лет. Организатором махинаций был директор совхоза Виктор Юрьевич Ферезяев. Пользуясь бесконтрольностью, он искусственно занижал данные о реальном количестве ондатры, а излишки сбывал. В преступную группу Ферезяев вовлек нескольких работников зверофермы. В настоящее время девять человек арестованы. Ферезяеву удалось скрыться и до сих пор его местонахождение неизвестно. Видимо, он обладал хорошим нюхом и, когда запахло жареным…
– Несущественно, – прерываю я. – Дальше.
– Поскольку «Прогресс» периодически поставлял крупные партии ондатры на нашу фабрику, возникла необходимость в тщательном изучении механизма поставок: время отправления, количество шкурок, маршрут, способ транспортировки, ОБХСС в данный момент занимается проверкой документации на фабрике, а лейтенанта Чижмина было решено командировать в зверосовхоз. Вчера вечером он вылетел в Новосибирск. Информации от него пока нет.
– Ясно. Как обстоят дела у Рязанцева?
– Наблюдение и охрана проходят нормально.
– Искомые контакты не осуществлялись?
– Нет, – протягивает капитан, уловив наконец суть вопроса. – Контакты отсутствуют начисто.
– Скромные, однако, у нас пошли девушки, – мое подтрунивание проходит мимо ушей Пошкурлата.
Ужасно не хочется признаваться, но факт охраны двух женщин – свидетельство нашего временного поражения. Преступники постоянно опережают нас на полтемпа, и это отставание необходимо ликвидировать, кровь из носу.
Отпускаю капитана, чтобы в тиши кабинета собраться с мыслями перед совещанием у Николая Дмитриевича.
По-видимому, первопричина преступления – не любовь, не ревность, не уязвленные чувства. На передний план выходит более низменный мотив – ненасытная, как раковая опухоль, всепоглощающая жажда наживы. Да еще, пожалуй, боязнь наказания. Существующие моральные ценности, удовлетворение, получаемое от общественно полезного труда – обременительная ноша для стяжателя, ставшего на скользкую дорожку.
Кто же заражает общество насквозь прогнившей мещанско-потребительской философией? Пресловутый разлагающий «ветер с Запада» не более, чем катализатор реакции – мое собственное, стопроцентное убеждение. Не так давно раскопали эту «причину» массового дефицита совести и пошли клепать ярлыки один лучше другого – на музыку, на одежду, на прически…
Где искать истоки? В дефектах воспитания? Пожалуй, самое правдоподобное толкование зарождения червоточины сердца. Если б хоть кто-нибудь взял и докопался по-настоящему до причины, а то ежедневно слышишь заезженную пластинку: семья – школа – средства массовой информации – семья – школа…
Ну все, все, сейчас залезу в дебри, когда каждая потерянная минута – дорогое удовольствие. Через час нужно докладывать Коваленко о результатах поездки.
Боюсь, Николай Дмитриевич не поддержит мою версию. Что поделаешь, придется до конца нести свой крест, на трех концах которого – по убийству, на четвертом – крупное хищение. Хоть бы Чижмин дал о себе знать до начала совещания и подбросил парочку фактов, на которые можно будет опереться.
Едва я успеваю подумать об этом, как по селектору раздается голос секретарши: