– - Жаркая групповушка, конечно.

Она ехидно прищурилась:

– - И обе кончили не по разу?

– - А то!

– - А потом?

– - Потом хозяин узнал, кто постарался... что его девок теперь замуж не возьмут... в общем, отделали попаданца на совесть... и бросили погибать в лесу... но его подобрал один человек, слуга при монастыре...
– - Прежде чем окончательно уйти в книгу и потерять глазами реальность, я уловила заинтересованность на ее лице.
– - Он отвез героя в монастырь, расположенный высоко в горах... этот монастырь был окутан тайной... тамошние монахи умели творить чудеса... левитировать, читать мысли, стирать из памяти другого человека то, что считали нужным... дрались нехило так... в общем, продвинутые такие монахи... у них хранился эликсир бессмертия... так говорили... сами монахи были смертны... они считали, что недостойны бессмертия, ну или на хрен оно им сдалось, я уже не помню... герой обучается у монахов... много лет... он становится лучшим... но его не оставляют мысли о мести, да и аскетичный образ жизни надоел... и он сбегает из монастыря, прихватив эликсир... настоятель -- почтенный старец... архимаг, кажется, так его зовут... бросается на его поиски... и вот уже триста страниц гонится за ним... Пока герой захватывает власть в этом, магическом мире... прогибает всех и каждого... побеждает в сражениях, вламывается в мысли... и ищет главное -- ход в свою родную реальность, нашу... где его не настиг бы архимаг, где ему никто не смог бы противостоять... в конце этого тома, наверное, найдет ход... второй-то том тоже есть.. хотя я... я хотела бы другой развязки...
– - Как снег посыпают солью и песком, я засыпала эту историю своим воображением, прокладывала в авторском мире свои тропки, о которых самому писателю никогда не узнать. И хорошо!

– - Какой?

– - А пусть бы старик настиг его. Пусть бы сразились. Без меча. Ментально. Пусть бы этот сукин сын выбивал дверь за дверью в сознании старого мага, перебирался по лабиринтам души, пока не наткнулся бы на дверь в потайной чулан, такую прочную, такую толстенную, что попробуй выбей...
– - Я знала, что должна была остановиться раньше, а теперь уже не могла притормозить. Я свернула на свою тайную, хмельную тропу.
– - Но нашего героя не остановишь. Он хочет уничтожить своего врага... Он думает, что за этой дверью -- особые тайны магии, известные только настоятелю... может, проникнув туда, он сможет подчинить все известные миры?.. и вот, собрав силу в кулак, он вышибает дверь...
– - Я скрипнула зубами.
– - И в тот же миг понимает, как ошибся... там -- воспоминания старика... воспоминания, которые он много лет прятал... от самого себя прятал... как его, маленького мальчика, отданного в монастырь родителями, обижали старшие ребята... как били головой о батарею и окунули головой в унитаз, как насиловили и запугивали... и вот все это, сжатое винраром отчаяние, распаковывается до настоящего размера в голове нашего попаданца... и ломает к чертям все связи между нейронами, в одну секунду вышибает все пробки в его мозгу... и вот перед нами эпилог -- беспомощного овоща кормят с ложечки его блондинка и брюнетка...а он пуская слюни и бессмысленно глядя на них, не может даже схватить какую-нибудь за сиськи... и да -- он бессмертен! он -- бессмертен!
– - Я стукнула кулаком о стол и резко выдохнула.

– - Я не могу понять только одного: откуда в том монастыре взялись батареи и унитаз?

– - Не знаю. Забудь.

Нда, наговорила я ерунды. Батареи и унитаз сами вылезли, черт знает откуда.

– - Ты так не любишь попаданцев?
– - Она была немного обескуражена.

Я подошла к форточке и закурила.

– - Я не люблю тех, кто лезет в душу.

– - В наше время души у людей встречаются так редко, что трудно избежать искушения хотя бы к ним прикоснуться.

– - Зачем?

Я смотрела во двор. Там, внизу, была дорога, сейчас загорелся зеленый и одинокий пешеход, стоявший с противоположной стороны улицы, тронулся с места.

– - А зачем ты вечно у чайника руки греешь?

Я когда-то думала: а что если каждый из нас -- всего лишь число, просто число, скажем, пять или семь. Но ведь это число можно представить во множестве разных видов, допустим, как сумму целых чисел, например 7 это 2+5 или 3+4 или 1+6, и тут все понятно, но ведь можно же ту же самую семерку разложить на какие-нибудь дроби хитромудрые или на сумму квадратных корней (предположим, корень квадратный из 16 плюс корень кубический из 9), но по сути-то семерка останется семеркой... может, всякий раз, начиная жизнь сначала, мы думаем, как бы эффектнее предстать перед миром, как бы извернуться так, чтобы нашу суть -- эту семерку -- было не так-то легко разгадать, мы прячем ее в сложных и длинных уравнениях, а сами -- решаем других, как можем -- порой ведь не так-то легко раскусить человека, может, он включил в свое уравнение какие-то логарифмы, которых ты "не проходил", тогда хоть лоб расшиби...

Таньку я решить не могла.

В отличие от нее, Димка был понятен настолько, что порой становилось скучно -- причем нам обоим. Нашу с ним дружбу с одной стороны подпирало хорошее воспитание, а с другой -- книги. Даже если разбить о Димкину лысину сырое яйцо, он вытрет расплывшуюся по голове склизоту -- и ничего не скажет обидчику. Как и всех детей, подвергавшихся в детстве насмешкам сверстников, его учили: игнорируй это. Если они увидят, что тебе все равно, то прекратят и пойдут искать другую жертву. Всякий раз, когда в его сторону летит очередная гадость, такой человек жмурится и думает: главное -- перетерпеть сейчас, ну и, может, еще завтра, а потом это закончится, главное -- ничем себя не выдать, главное -- не взорваться. Но насмешки летят и летят -- потому что враги видят, как дергается какая-нибудь одна-единственная жилка, выдающая боль, и получают свою дозу живительной радости от чужих страданий.

Димка довольно сильно заикается, когда нервничает, а нервничает он часто. Мне даже кажется, что свои беседы о литературе со мной он ведет исключительно потому, что эта тема не вызывает у него нервного напряжения. К тому же он сам пишет стихи, экспериментируя с формой.

Танька откуда-то узнала о Димкиных поэтических упражнениях, потому что как-то раз продекламировала:

– - Стихи-обрезки

для вас прочтет заика

он милосерден!

Заметь, это хокку. Минут пятнадцать у меня на него ушло. Если бы писала их весь день -- закидала бы вас по уши.

Я пожала плечами:

– - Закидывай.

– - Увольте: скучно.
– - Она вставила наушник в ухо.
– - Чем множить убогость, лучше окружить себя настоящим искусством. Послушаю Баха.

Я достала сигареты из сумки и вышла из кабинета.

– - К-какие у тебя сейчас п-планы творческие?
– - спросил меня Димка, когда мы стояли у черного входа и курили.

Двор-колодец ограничивал движение мысли: только вверх. Бледно-серое небо давило, как головная боль перед магнитной бурей. Напротив нас стояли переполненные мусорные баки, а рядом с ними -- огромный, черный, прогнивший уже от долгого стояния на улице диван. Я не знаю, кто его сюда вытащил и почему его до сих пор не вывезли -- он напоминал выбросившегося на сушу кита, который по непонятной причине предпочёл жизни в родимой глубине гибель на берегу.

– - Да какие сейчас планы!
– - Я переминалась с ноги на ногу. Холодно, а дубленку я не накинула: тяжелая, не люблю ее таскать.
– - Я от жадности взяла халтуру огромную, а теперь не знаю, как этот кирпич догрызть, уже все зубы пообломала...

– - В-все равно надо писать своё, -- наставительно сказал Димка.
– - Обязательно. А то...
– - тут он замолчал, подбирая слова...
– - мысли уйдут, об-бидятся.

Я вздохнула. Если честно, слова Димки меня скорее сердили, чем воодушевляли.