При этом подол её платья от резко выброшенных вверх колен, задрался на неприличную высоту, частично обнажая плотные сочные бёдра. Сан Саныч, от удивления выпучив поверх своих очков глаза, с любопытством наблюдал эту картину.

Розалия внезапно густо покраснела, усмехаясь этой шутке чуть ли не сквозь слёзы. Платон поняв, что опять лопухнулся на иносказательности своих выражений, попытался смягчить ситуацию и парировать, возникшую в связи с этим, неловкость, возвращая присутствующих к сути вопроса:

– «Ну, вот… нам… выписывают!» – сказал он, чуть не поперхнувшись на последнем слове, мысленно представив себе весь этот, опять иносказательный, процесс.

Платон решил сразу же уточнить оба непонятых остальными присутствующими момента:

– «Я имею ввиду, что заканчиваем оформление финансово-приходного ордера!» – почти чеканно молвил он.

Эта фраза, сказанная громким, твёрдым Платоновским голосом, сразу же нормализовала обстановку.

Главбух вмиг посерьёзнела, заняв исходную рабочую позицию.

А Розалия, удовлетворённо вздохнув, принялась снова рыться в каких-то своих, теперь уже вытащенных из стола, бумагах.

Найдя нужную, она резко повернулась на стуле на своей круглой и плотной, как орех, девичьей попке, одновременно отставляя одну ногу с целью встать во весь рост.

Платон невольно взглянул на встрепенувшуюся девушку, в мгновение опять сражённый красотой её нежных бёдер и мелькнувшей между ними слегка сморщенной и, как ему показалось, немного сдвинувшейся манящей белой полоской.

Розалия так резко встала, что её задравшаяся юбчонка не сразу опала, демонстрируя во всю длину её соблазнительные ножки, а бугорок её лобка и полнота губок тут же распрямили белую полоску между её аппетитными бёдрами.

В голове Платона пронеслось: я сейчас почти увидел розочку Розалии.

Но его прервал радостно-восторженный, не выдержанный, и потому почти окрик Сан Саныча, уловившего движение Платона и почти синхронно с ним повернувшего, как ведомый истребитель за своим ведущим, голову в сторону Розалии:

– «Ну и девушка! Огонь прям!».

Вновь вспыхнувшее лицо Розалии блестело на них широко раскрытыми, томными с поволокой глазами.

Платону казалось, – он надеялся, – что сейчас она, двигаясь к Главбуху с бумагами в руках, вдруг упадёт в обморок прямо к нему на руки.

Он вдруг явственно это представил, и чуть было сам не упал в обморок от нахлынувших на него одновременно сверху и снизу чувств.

Он на мгновенье зажмурился, чтобы в действительности не упасть и восстановить своё душевное равновесие.

На что въедливый, всё замечающий и словоохотливый Сан Саныч не преминул отреагировать:

– «Платон Петрович! А что это Вы так жмуритесь? Как мартовский кот!» – ехидно саркастически заулыбался Сан Саныч.

– «Наверно от удовольствия?!» – вопросительно утвердительно тут же добавил он.

Сияющая Розалия передала Главбуху найденную бумагу, переводя свой поражающий в самое сердце взгляд то на Платона, невольно задерживая его на нём, то на Сан Саныча, быстро, как бы мельком, для порядка, как дань уважения и внимания.

Платон понял, что пока дело не дошло до греха, пора завязывать с секс хохмами.

Отгоняя от себя всякие мысли о Розалии, он переключил свои незаурядные мозги на нужную волну, уговаривая себя, что у него есть надёжная, любящая его жена Ксения, – настоящая хранительница домашнего очага, – и всякий там адюльтер вдали от дома и любопытных завистливых глаз здесь не уместен, пусть даже с очень красивой, сексуальной и жаждущей приключений супер девой.

И ему всё же удалось полностью овладеть своим телом, мыслями и эмоциями.

Угомонились понемногу и остальные, занявшись каждый своим делом.

Исключение составил лишь Сан Саныч, отсутствовавший при основном развитии событий и не видевший всего.

Он продолжал загадочно улыбаться, подмигивая Платону и кивая головой на Розалию. Со свойственной ему гражданской напористостью он явно хотел их сосватать.

Но Платон, ни на кого не глядя, дабы не провоцировать продолжения, уткнулся в свои бумаги.

Увеселительное напряжение постепенно спало, бумаги были готовы и Главбух, как то очень торжественно, церемониально и с полу загадочной улыбкой вручила их Платону.