— Тем, что Ваньке хочется целоваться с Машкой. Что наступает ночь, а утром звучат гудки и все расходятся по своим местам, и пока все это есть жизнь будет продолжаться.

— Мудрено.

— Нет. Проще пареной репы.

У своего дома Трубников соскакивает, а вездеход уносится в темноту. Трубников идет к дому, но тут его кто-то окликает:

— Егор Иваныч!

Он оглянулся, густая тень ракиты накрыла женскую фигуру. Трубников подошел.

— Доня? Ты чего тут?

— Тише! — Она берет его за руку и увлекает в тень. — Я уже третий день тебя выглядываю, все нет и нет…

— А чего в дом не зашла?

— Нельзя, чтобы меня с тобой видели. Слушай, Семен на тебя заявление послал.

— Тоже — новость! В райкоме особый шкаф для его заявлений поставили.

— Да не в райком, а в эту… в безопасность…

— Это сейчас в моде, — усмехнулся Трубников.

— Плохое заявление… Что ты окружил себя врагами народа и все по их указке делаешь.

— Хватит чепуху городить.

— Крест! Я всего прочесть не успела. Семен отнял. Там про Кочеткова прописано, будто он говорил, что в лагере крыс едят, и чего-то еще про Сталина — не разобрала.

— Чем ему Кочетков помешал?

— Он говорит, Кочеткова по болезни освободили, ему ничего не будет, зато, мол, Егора с колхоза попрут.

— Вон что!

— Ты скажи этому Кочеткову, чтобы он мотал отсюда!

— Ему дальше огорода ходу нет! Он все равно что стреноженный…

— Это почему же?

— У него паспорт с клеймом… Эх, Доня, и как ты можешь жить с таким гадом, как Сенька?

— Ас кем мне жить прикажешь, с тобой? — на лице Дони блеснули слезы. Я согласная! Пойду с тобой хоть в тюрьму, хоть в лагерь, хоть куда хочешь!

— Да будет тебе…

— А ты на меня глядел, я подмечала! — с отчаянностью шепчет Доня. — На ноги мои глядел, на грудь глядел!

Странно, Трубникова словно не удивляет этот неожиданный ее порыв.

— Может, и глядел, только пустое это…

— И для меня пустое! Я с Семеном на всю жизнь вот так связана!

— Это почему лее?

— А он мне мой грех простил! — быстрым шепотом отозвалась Доня. — Ну, ступай, только побереги себя, Егор! — Она вдруг подалась к нему всем телом и сильно прижала к себе рукой. — Ну, ступай, ступай!..

Трубников не пытался ее оттолкнуть, молча смотрел на блестящее от слез лицо. Когда же она отпустила его и скрылась в темноте, он еще несколько секунд недвижно простоял под деревом.

— Что так долго? — спрашивает Кочетков Трубникова, который уже разделся и обметает голиком сапоги. — Я уже начал беспокоиться…

— Напрасно! Просто был большой и добрый разговор.

— Значит, Чернов — человек?

— Да еще какой! Мы с ним тут кое-что затеяли… Мне понадобится твоя помощь…

— Ну что ж, за мной дело не станет. Давай-ка к столу. Будем ужинать…

— А выпить не найдется? — неуверенно спросил Трубников.

— Ого! — поражен Кочетков. — «Я слышу речь не мальчика, а мужа!»

— Замерз что-то…

Кочетков достает с полки начатую четвертинку, стопки.

— И всего-то есть в нашем холостяцком доме! — Он быстро накрывает на стол. — Обслуживание на высшем уровне, — одобряет он сам себя.

И теперь усталость и трудные мысли свалились на Трубникова, придавили плечи.

Разливая водку по стопкам, глянул на него Кочетков.

— Разговор был добрый… а вид у тебя… или устал?

— Да нет… — Трубников провел ладонями по лицу. — Много все-таки сволочей на белом свете, — вздохнул он. — Ну да черт с ними! Не такое перемалывали… За что вьшьем?

— Я — за тебя, Егор.

— Нет, давай — за нас!

Они чокаются, пьют, и в это время по окну, глядящему на улицу, хлестнула ярким светом фар подъехавшая машина.

Затем свет отсекся, из оконной протеми глянуло в избу незнакомое мужское лицо в фуражке.

Трубников и Кочетков поставили пустые стопки на стол, молча смотрят друг на друга. Хлопает входная дверь, в сенях — грубый постук сапог.

— Вот и выпили на посошок! — сказал Кочетков и прошел в свою комнатенку.

В кухню входят четверо. Одернув китель, Трубников заступает им дорогу.

— Не торопитесь, товарищ Трубников, еще успеете, — говорит один из вошедших и отстраняет его прочь.

— Кочетков Василий Дмитриевич здесь проживает? — громко спрашивает другой.

— Да! — слышится спокойный голос.

Кочетков вышел из боковушки, полностью снаряженный в дорогу: в пальто и шапке, — он-то сразу понял, за кем пришли.