— Зерно сдавали, нешто не видишь? — Он кивает на грузовики.

— Ладно брехать-то! Зерно когда еще сдали!..

— Значит, не все сдали, — степенно говорит Семен.

— Господи! — Доня закусила нижнюю губу. — Это ж наши трудодни вывозят!..

— Tc!.. Дурища!.. — Семен боязливо оглянулся на людей в зеленых ватниках. — Начальство знает, что делает… А мы… Мы и без Егорова хлеба проживем.

— Да как же он на это пошел? — с болью, но понизив голос, произносит Доня.

— Так его и спросились! — Он понижает голос до шепота — и в самое ухо жене — Это ему Калоев подстроил., за студентов. Только смотри. Тсс! — И громко, мстительно говорит Семен: — Нехай и в «Труде» люди за палочки вкалывают.

— Надо же!

— Это еще что! — довольный впечатлением, говорит Семен. — Его вовсе хотят из партии турнуть!

— …Врешь?! — говорит Доне ошеломленная продавщица сельмага, рябая деваха в перманенте.

Доня стоит у прилавка в окружении жадно любопытствующих слушательниц.

— Очень надо! По всей области звон идет, одни вы дуры темные…

— Чего же все-таки от него хотят?

— Ясно чего! Или, говорят, к законной жене вертайся, или партийный билет на стол!

— Неужто так и сказали?

— А вы думали, за двоеженство по голове погладят?

В магазин вошла Надежда Петровна. Она слышала последние слова, и смуглое лицо ее матово побледнело. Но ее никто не заметил.

— А Егор Иваныч что, — интересуется продавщица, — к брошенке вернется?

— Не… он Надьке преданный, — тихо замечает Полина Коршикова.

— Преданный, не преданный… Партийный билет-го один, а такого добра, как Надька, хоть завались!.. — ехидничает Доня.

— Донь… — толкнула ее в бок старуха Самохина, глазами указывая на вошедшую.

— А плевать я на нее хотела! — закусила удила Доня — Не уважаю! Вцепилась мужику в портки, и пропадай все пропадом!..

— Грязная ты! — проговорила Надежда Петровна.

— А все чище тебя! — с торжеством отозвалась Доня. Надежда Петровна, поникнув головой, повернулась и пошла к выходу.

Полина Коршикова нагнала ее, обняла за плечи.

— Это все неправда… неправда… Ну скажи, Поля? — в отчаянии спрашивает ее Надежда Петровна. — Ведь Егор не стал бы от меня скрывать?

Но Полина молчит, отводя глаза.

* * *

Трубников сидит у окна. Входит Кочетков, сбрасывает дождевик, вынимает какие-то бумаги из планшета и кладет в стол.

— Раскулачили подчистую! — натянуто шутит он. — Можешь гордиться, Егор, теперь мы выполнили план госпоставок на двести процентов!

Трубников молчит. Кочетков подходит к нему и видит погасшее лицо друга.

— Ну ладно, Егор… Давай жить дальше.

— А как? — глухо произносит Трубников. — Мне стыдно людям в глаза глядеть. Выходит, и кто лодыря гонял и кто вкалывал кровь с носу — всех под одну гребенку обстригли…

— Никто тебя не винит. — Кочетков нервно закуривает.

— Ладно, помолчи… — Трубников снова смотрит на заплаканное окно, за которым с пробуксовкой ползет очередной грузовик с зерном.

Возвращается Прасковья и тихо проходит в кабинет. За ней появляются Игнат Захарыч, Самохина, кузнец Ширяев, Павел Маркушев.

За окном проползает новый грузовик.

— Да пройдут они когда-нибудь, мать их в душу?! — кричит в бешенстве Трубников.

— Слава тебе господи, выздоровел! — слышится густой бас Игната Захарыча.

Трубников оборачивается и видит свою испытанную гвардию.

— Вы чего тут?

— Прасковья панику навела. «Дуйте, орет, в правление, батька вешаться собрался!»

— Врет он как сивый мерин, — плюет Прасковья. — Сроду я таких глупостей не говорила. А что не показался ты мне — это верно. Сидишь как сыч, нахохлился, на себя не похож, я и погнала их сюда!

— В общем, Егор Иваныч, — решительно начинает Ширяев, но по скудности запаса слов заканчивает менее бодро, хотя и от души, — ты знай, что мы того… завсегда… одним словом… с тобой, значит!..

— Хорошо сказано! — одобряет Игнат Захарыч. — Завсегда!

— В «Маяке» сроду зерна на трудодни не давали, и ничего! — добавляет Прасковья. — А у нас и денежный аванс дали, и картошку, и грубые корма. До новины как-нибудь дотянем!

— Хлеб легче вырастить, чем людей, — говорит Ширяев. — Пусть мы зерна лишились, зато сохранили людской состав.

— Ну, хватит митинговать, — своим обычным жестким тоном говорит Трубников. — Давайте работать. А ты, Прасковья, смотри у меня — людей от работы отрывать! Тоже еще — народный трибун!