– Спасибо, Молли, давай, не болей!
– на этой фразе Даган развернулся и пошел из дома.

– Вы тоже будьте здоровы, - на прощанье промямлила старуха и закрыла за нами деревянные панели.

29

Свежий морозный ночной воздух приятно будоражил, я сбросила всю пыль и ужас этого места одним шагом наружу, словно только сейчас я снова научилась дышать. Разбитые окна домов напротив укоризненно смотрели на меня пустыми глазницами, обвиняя в малодушии.

Несмотря на вирус, на всеобщую разруху и трупный запах в воздухе, я позволяла себе иногда немного верить в светлое будущее, пусть и недолгое. Я не могу точно сказать, да и никто не может - когда наступит час "Икс". Час, в который ты умрешь, либо поймешь, что скоро умрешь. После прихода этого осознания хочется успеть еще так много. Но час "Икс" пробил в доме Молли уже сейчас, в нем давно забыли о надежде, выкинули, как старый ненужный чемодан. Они заживо похоронили себя.

Она вызывала во мне странные чувства: страх и омерзение, граничащие с истерикой. При ее виде хотелось развернуться и убегать, унося свое тело далеко-далеко, теряясь в морозных деревьях. Нормальные бабушки вызывают чувство благородности и сострадания, хочется сидеть рядом и слушать их веселые рассказы о жизни, теребя в руках клубок шерсти. Нормальные бабушки сидят в старых креслах и вяжут спицами носки или шали, посвящают свою жизнь внукам, детям, собачкам, цветкам.

Так было в прежние времена, до того момента, как люди принялись переписывать моральные нормы новыми кровавыми правилами. Теперь счастливую бабушку можно увидеть лишь в своих фантазиях, да и то, если сильно постараться.

– Что это было?
– спросила я, когда проломленная крыша скрылась из виду за нашими спинами.

– Ты о чем?
– Даган делал вид, что все нормально.

– О Молли, что с ними не так?

– Все отлично у них, я тебя не понимаю, - то ли прикидывается, то ли действительно не понимает.

– Они там живут? Я имею в виду, этот дом скоро рухнет им на голову. От крыши почти ничего не осталось! Внутри такая разруха, столько пыли.

– Это еще не самый худший из вариантов, у некоторых дома нет вообще, - он многозначительно посмотрел на меня.
– Я им даже в какой-то степени завидую. Хорошие дома есть только в центре Города, где живут лаборанты и всякие прочий персонал из Центра по ликвидации А-2. Им выделяют приличные хоромы с раздельными туалетами и несколькими спальнями. Там даже еще функционируют несколько высоток, ты наверняка их видела. У них есть свет и иногда горячая вода.

Я кивнула, вспоминая эти мертвые дома-свечи, стоящие за спиной Центра по ликвидации. Их шпили протыкали серое небо, словно спицы старушки протыкают полотно вязаной шали.

Город далеко не исполнитель желаний, это дыра, попав в которую сложно выбраться наружу, словно из водоворота. Он затягивает все ниже и ниже, лишая всякой возможности сопротивляться. Я уже чувствовала это на себе. Не сбежав в первый час, эта возможность словно улетучилась навсегда, радостно махнув крылом на прощание. Я чувствовала приближение дна, которое примет меня, похоронив под вековыми слоями воды.

– В тех кварталах как в музее - чистенько, прилично.

– Ты ожидала увидеть богатые хоромы? Тогда не туда зашла. Пошли, есть уже охота.

Мы, между тем, с ребятами ушли на несколько кварталов от дома Молли на юг, петляя темными проулками. Нам навстречу не попалось ни одной живой души. Мне все-то и не нужны, мне нужна лишь одна душа из этого Города.

Алекс.

Если он еще жив.

Парнишка лет семи, что все это время продолжал тяжело дышать, внезапно остановился около крышки канализационного люка, из-за чего я чуть не налетела на него.

– Все чисто, - отрапортовал он, воровато оглядываясь по сторонам.

– Хорошо, полезли, - скомандовал Даган.

Улица была пуста словно кружка просящего милостыню. Кажется, здесь по ночам так опасно, что люди не рискуют выходить за порог. Или не хотят. Или то, и другое вместе. Я бы на их месте тоже сидела, прикинувшись подпольной мышкой. Полгода я лишь так и выживала - передвигалась крайне осторожно, прикидываясь мебелью при первой опасности.

– Мы полезем в канализацию?

Даган выпрямился в полный рост, подняв глаза к небу, словно вопрошая "За что мне это?". Затем он одним шагом сократил между нами расстояние до минимального и, задрав нос, спросил:

– Потеряшка, я не пойму, ты из какой жизни пришла? Ты что не видишь, что творится вокруг? Как народ выживает? Ты родилась и выросла в сказке? Тебе всю жизнь заботливая мамаша подтирала твою попу?

При упоминании о матери во мне вспыхнула злоба. Никто не смеет плохо говорить о твоих родителях, никто, люди просто не имеют на это право. Запомните это, и жить станет легче.

– Что делала моя мама - не твое собачье дело, давай, поднимай уже свою крышку, - злость разливалась во мне, и я была рада этому чувству. Слишком устала постоянно бояться, можно для разнообразия и позлиться. Это давало мне немного сил не опустить руки.
– Тебя не касается, как я жила до встречи с тобой и из какой жизни вышла, это только мое дело! Очень прошу тебя в него не лезть!

– Следи за языком, потеряшка, - он ощерился, но все же отвернулся.
– Ты даже не представляешь, что твориться в этом Городе. Извини, но придется немного подправить твое радужное представление о мире. Либо принимай, либо проваливай. Это не канализация! Это служебные тоннели, большая разница, между прочим. Там даже не воняет.

Мне некуда проваливать.

– Поднимай, полезли уже.

Ребята послушно в четыре руки приподняли и отодвинули полуметровую крышку канализационного люка, который смотрел на меня черной пустотой.