Она моя, — бормоталъ полусонныій Горинъ, — моя!..

Это бормотанье дошло до слуха Свтлицкаго. Онъ протеръ глмза и, пошатываясь, вышелъ изъ комнаты.

Въ эту минуту стнные часы пробили десятъ…

Она въ самомъ дл очаровательна!.. Вы заглядлись бы на ея темные, роскошные волосы, иногда упадающіе прихотливыми локонами на мраморъ груди, иногда лежащіе на лбу гладкими, шелковистыми тесьмами; на ея брови, будто проведенныя тонкою, изящною кистью художника; на ея губы тонкія, розовыя, въ которыя бы такъ роскошно впился поцлуй; на ея черные глаза… Но эти глааа, кажется, преслдовали бы васъ, какъ ваша собственная тнь, какъ судьба ваша, если бы вы хоть одинъ разъ взглянули въ нихъ. Они выражали ту неизъяснимую прелесть дтскаго простодушія, которую всегда такъ отрадно, но такъ рдко встрчаешь въ женщин, и между тмъ томились огнемъ страсти, завряли въ существованіи земного блаженства…

Она въ самомъ дл была очаровательна. хотя блдностъ, можетъ быть, слишкомъ рзко покрывала лицо ея, хотя въ ея пріемахъ не было этой аристократической, величавой недоступности, которая такъ нравится многимъ. Правда, она и не принадлежала къ аристократическимъ гостинымъ Петербурга; для ея личика, нжнаго, идеальнаго, былъ бы тяжелъ сіятельный внецъ. Ея красота не нуждалась въ мишурномъ блеск, который слпитъ толпу; она не бросалась въ глаза, но говорила душ…

Она была очаровательна и въ простомъ утреннемъ пеньюар, когда ея длинную шелковую косу едва придерживала небольшая гребенка, когда ея дивный, роскошный станъ и лебединая грудь скрывались подъ длинною шалью, когда ея маленькая ножка не сжималась башмакомъ, а покойно лежала въ бархатныхъ туфляхъ…

Она была еще очаровательнй въ зал, когда летала подъ ладъ музыки, едва касаясь паркета, и блый эшарпъ, будто сотканный изъ воздуха, обвиваясь около ея шеи, разввался тнью облака вокругъ нея.

Многіе называли ее кокеткой, но эти люди не понимали различія между заученнымъ кокетствомъ и простодушною игривостью характера. Она не умла быть притворною; она никогда не была подъ маской, она не скрывала ни грусти, ни веселья, изъ приличія, изъ познаній свтскости. Она покорядась вполн состоянію души: или веселилась съ дтскимъ самозабвеніемъ, или открыто скучала… Вотъ почему нкоторыя женщины изъ общества, къ которому принадлежала она, собираясь иногда въ длинные зимніе вечера за круглымъ столомъ и, отъ нечего длать, критически перебирая своихъ знакомыхъ, завистливо повторяли объ ней: "она такая простенькая!" Вотъ почему дамы высшаго круга, или, какъ говорятъ теперь, "высшаго полета, которыя тогда видали ее въ гостиныхъ, спускаясь изъ милости съ своей недоступной высоты одною ступенью пониже, тономъ отличающаго ихъ равнодушія, смшаннаго съ жалостью, говорили: "она была бы не дурна, но въ ея манерахъ такая мщанская откровенность!"

Она принадлежала къ одному изъ самыхъ скучныхъ и напыщенныхъ обществъ въ Петербург, къ одному изъ тхъ обществъ, въ которыхъ, какъ я сказалъ уже, появляются иногда дамы высшаго круга, изъ милости, на минуту, сопровождаемыя толпою своихъ поклонниковъ — для того, чтобы открыто показать, что он хотли сдлать честь своимъ посщеніемъ, чтобы блеснуть и исчезнуть, чтобы потомъ отъ души посмяться надъ тономъ этого общества, надъ добродушіемъ хозяйки дома и надъ несносными вжливостями, которыя она расточала имъ. И согласитесь, что все это очень смшно! Женщина, которая готова сдлать всевозможныя пожертвованія для того, чтобы видть на своемъ вечер даму высшаго тона; которая непремнно хочетъ, не разбирая средствъ, сама попасть въ аристократическія гостиныя, тянуться во всемъ наравн съ аристократками, вымривать ихъ движенія, подмчать ихъ взгляды, подслушивать ихъ разговоры и потомъ передразнивать ихъ при случа; женщина, которая съ выраженіемъ необыкновеннаго тщеславія и невыразимаго самодовольствія говоритъ своей пріятельниц: "у меня была княгиня С**, ко мн назвалась графиня Ф*, на моемъ завтрашнемъ вечер будетъ баронесеа Л*" — не правда ли, такая женщина неоцненное лицо для комедіи современныхъ нравовъ? Не правда ли, что такое лицо будетъ занимательно и необыкновенно ново на сцен?.. А отыскать такихъ лицъ въ Петербург вамъ не будетъ стоить многаго труда, если вы попадете въ общество, о которомъ идетъ здсь рчь….

И посл всего этого не мудрено, что молодая И* не могла быть любима женщинами ея круга. Ей вмняли въ непростительный порокъ простодушіе и самобытность: то, что она, нехотя, рельефомъ выдавалась изъ этого общества, тогда какъ другія, при всемъ старань выказаться, едва скользили по его поверхности. Между толпою разряженныхъ куколъ, между расцвченныни автоматами, она одна сверкала жизнью, заворожала сердечностью, разливала окрестъ себя одушевленіе.

И все это несомннно было слдствіемъ воспитанія. Воспитаніе развило въ ней чувства, образовало сердце, вложило въ нее душу… А внутреннее образованіе надлило ее наружною прелестью. Вотъ отчего каждое слово этой женщины шло отъ сердца и къ сердцу, каждая рчь заставляла задумываться, каждый взглядъ говорилъ душ, каждое движеніе дивило непринужденностью. Здсь заключалась тайна ея очарованія. Въ восемнадцать лтъ, по приказанію отца, она должна была выйти замужъ за гвардейскаго полковника И*, потому что полковникъ имлъ въ виду большія связи. Вы врно знаете, что значитъ имть большія связи; и кто же не знаетъ этого? Двушка, которая выходитъ замужъ за человка съ связями — длаетъ хорошую партію: такъ говорятъ въ свт. Но полковникъ имлъ такія связи только въ виду, а на этомъ брак отецъ основывалъ свое будущее и упивался восторгомъ при мысли, какъ ярко будетъ рисоваться звзда на его черномъ фрак, съ какою жадностью будетъ искать его дружбы какой-нибудь директоръ департамонта, а иногда, при случа, благосклонно пожимать ему руку даже генералъ-адъютантъ.

Дочь исчезала для него въ блеск звзды и въ сіяніи генералъ-адъютантскихъ эполетъ.

Зять его принадлежалъ къ тому разряду офицеровъ, которые щегольски носятъ мундиръ, опрыскиваются съ ногъ до головы духами, носятъ на вечерахъ лайковыя перчатки, ловко танцуютъ, здятъ на рысакахъ, безжалостно расточаютъ слова и не могутъ связать въ голов ни одной мысли. Замчательно, что эти люди, большею частью, слывутъ въ обществ любезными, потому что много говорятъ, и славными товарищами потому что много пьютъ. Ко всему этому, полковникъ, какъ говорятъ, былъ человкъ хорошаго тона, по своей важной осанк и по едва замтному киванью головы, когда ему кланялся человкъ, непринадлежавшій къ обществу, въ которомъ заблагоразсудила поставить его природа. Не знаю, гд и какъ, года за два до того времени, съ котораго начинается мой разсказъ, полковникъ встртилъ Зинаиду К*. Влюбиться было для него дломъ одного мгновенія. Чрезъ нсколько дней посл того онъ съ самодовольной гримасой погладилъ усы, поправилъ хохолъ передъ зеркаломъ, надушился боле обыкновеннаго и съ дерзкою самоувренностью отправился въ домъ К* съ ршителышмъ предложеніемъ. Тамъ онъ встртилъ отца, который едва не принялъ его съ распростертыми объятіями; но, несмотря на это, желаніе полковника исполнилось не такъ легко и не такъ скоро, какъ онъ думалъ. Зинаида имла мать, которая любила ее со всмъ самоотверженіемъ, со всею нжностью и пылкостью!

Напрасно здсь я старался бы передать борьбу отого высокаго, святого чувства съ бездушностью, съ ядовитымъ эгоизмомъ. Что за польза поднимать закулисныя тайны семействъ, для того, чтобы безвременно отнимать у людей, еще не замченныхъ рокомъ, еще счастливыхъ невдніемъ, ихъ теплыя врованія, ихъ свтлыя надежды? Для чего говорить имъ, что иногда тамъ, гд они видятъ образцы домашняго счастья, кажется, ничмъ ненарушаемаго, всегда такъ отраднаго сердцу — тамъ подъ пріятною улыбкою скрываются кровавыя слезы и въ мертвой тишин ночей разыгрываются драмы, отъ которыхъ при одномъ разсказ леденетъ кровь и которымъ, право, порой, позавидовала бы современная французская литература.

Какъ бы то ни было. Зинаида К* сдлалась женой полковника. Она повиновалась вол отца безъ всякаго сопротивленія: она была въ такихъ лтахъ, въ которыхъ живутъ только настоящею минутою и увлекаются обольстительной радугой свтскихъ игрушекъ. Къ полковнику она не имла отвращенія, и этого было довольно. Сердце ея еще не умло биться, она еще не восчувствовала самой себя; она была цвткомъ, только еще пророчившимъ роскошное развитіе. И все прекрасное, посянное въ ней воспитаніемъ, и все высокое, дарованное ей свыше, должно было развиться тогда, когда уже заботливость людей опутала ее неразрываемыми цпями. Углубясь впервые въ самое себя, она ужаснулась: свобода ея далеко отлетла въ свою родину — небо… и она даже не видала отлета ея!..