— Ваша правда, Свтлицкій, — перебилъ одинъ изъ собесдниковъ, разваливаясь на стул и заложивъ палецъ руки за жилетъ. — Да! поколніе нашей молодежи жалкое; но разв мы виноваты въ томъ, что судьб угодно было выбросить насъ не прежде и не посл, а именно теперь? Мы составляемь собою переходъ отъ невжества къ истинному просвщенію, отъ животности къ высокому познанію самихъ себя, отъ тьмы къ свту. Вы жили въ період младенчества, мы живемъ въ період дтства: вотъ разница между вами и нами! Въ насъ уже проявилось сознаніе, въ насъ уже есть порывы къ ученію, жажда къ познанію — конечно, это уже шагъ впередъ; но мы, дти, воображаемъ о себ гораздо боле и желаніе смшиваемъ съ исполненіемъ. Вотъ откуда должно вывесть тысячи неизбжно смшныхъ сторонъ нашихъ. Мы между бездльемъ и дломъ, въ вчномъ колебаніи между тмъ и другимъ. Я стою за крайности, гг.; разумется, крайности лучше; но отъ насъ ли зависитъ выборъ?

— Я не доискиваюсь причинъ вашей нелюбезности, гг., — продолжалъ Свтлицкій, — но говорю только, что есть, что вижу, что мн кажется; говорю потому, что принимаю во всхъ васъ участіе. Вы черезъ себя теряете все въ обществ, вы выпускаете изъ рукъ собственное счастіе. Я знаю одну прелестную женщину, одну изъ тхъ женщинъ, при появленіи которыхъ слышится въ гостиныхъ говоръ восторга и шипніе зависти, женщину съ ангельскою душою и съ огненнымъ сердцемъ, которая очень неравнодушна къ одному изъ сидящихъ здсь съ нами за столомъ.

Свтлицкій обозрлъ всхъ и улыбнулся.

Любопытство выразилось на всхъ лицахъ. Лица юношей обратились къ пожилому человку съ вопросительными взглядами. Каждый принималъ слова его на свой счетъ, каждый былъ въ ту минуту и горде, и самодоволыіе. Фантазіи каждаго стали прихотливе разыгрываться, воспаляемыя виномъ. Вино заставляло врить и доврять, вино сорвало цпи съ воображенія и пустило его рыскать по вол.

— Кто этотъ счастливецъ? — Скажите, кто изъ насъ? пусть ея имя будетъ тайной! — Закладую сто противъ одного, что это или я или графъ Врскій! — За здоровье счастливйшаго изъ насъ! — За здоровье прекрасной незнакомки!

Наконецъ крики слились въ одинъ нестройный гулъ…

— О! въ эту минуту я отдамъ жизнь! — воскликнулъ Горинъ, — цлую жизнь съ безконечною цпью наслажденій за одинъ поцлуй любви, за одно пожатіе страсти! Скажите мн. что есть женщина, которая любитъ меня, и я окачу васъ шампанскимъ!

Этотъ возгласъ потерялся въ шум раздвигавшихся стульевъ.

Нкоторые встали изъ-за стола и разлеглись на диваны, которые тянулись вдоль стнъ. Табачный дымъ, разстилаясь по комнат, задергивалъ туманомъ эту картину.

Тогда пожилой человкъ незамтно подкрался къ Горину и съ видомъ участья схватилъ его руку. Вино не произвело на него замтнаго дйствія, онъ былъ свже всхъ…

— Хотите ли знать имя счастливца? — сказалъ онъ молодому человку, наклонясь къ его уху;— но молчаніе, ради Бога — мертвое молчаніе! Я вамъ ввряю тайну женщины.

Онъ съ демонскою проницательностью посмотрлъ ему въ глаза.

— Можете ли вы сомнваться?..

— Это вы, вы счастливйшій изъ людей! Знаете ли, что въ васъ безъ памяти влюблена Зинаида П*.

Какое-то неизъяснимо-сладкое ощущеніе пробжало по тлу молодого человка. Онъ не думалъ допрашивать Свтлицкаго, какъ и почему извстна ему тайна этой женщины. Онъ врилъ ему въ ту минуту вполн; онъ крпко сжалъ его руку. Восторгъ задушалъ его. Онъ недавно узналъ эту женщину, но уже отличалъ ее между другими; въ послдное время даже замтилъ въ ней что-то необыкновенное въ отношеніи къ себ; и вдругъ въ одинъ мигъ передъ нимъ все разгадано, все открыто; и въ какой мигъ? когда воображеніе разливалось по немъ струями огня, когда сердце его било тревогу, когда передъ очами его рисовался идеалъ пламенной женщины… Онъ хотлъ что-то сказать неожиданному встнику своего счастья, но слова не сходили съ языка его, и мысли кружились. Онъ снова только сжалъ его руку.

— Шампанскаго! — закричалъ тотъ.

— Скорй шампанскаго! — повторилъ Горинъ, и глаза его засвтились полнымъ, невынужденнымъ весельемъ.

— Ай да молодецъ! — кричали ему со всхъ сторонъ. — Давно бы такъ! Славно! Мы всегда видли въ теб зачатки прекраснаго! Ты понимаешь стихіи разгула!

Снова начались выстрлы откупориваемыхъ бутылокъ, въ гром несвязныхъ словъ, безтолковаго крика, буйныхъ оргическихъ псенъ… Голоса смшивались, крикъ заглушался крикомъ; но въ этомъ хаос голосовъ громче и звучнй всхъ раздавался голосъ Горина:

— Она будетъ моею! она моя!

Наконецъ все смолкло, и звонъ бутылокъ, и крикъ, и неистовыя псни. Табачный туманъ еще ходилъ по комнат, и въ этомъ туман тускло, печально блистали нагорлыя свчи. Въ ихъ мерцающемъ блеск виднлись безобразные остатки вакханаліи, жалкія развалины страстей человческихъ. Пожилой человкъ осторожно пробрался между столомъ и ногами, которыя торчали съ дивановъ. Онъ взглянулх на столъ, загроможденный пустыми бутылками и грудами битаго стекла, потомъ на помертвлыя лица молодыхъ людей, лежавшихъ на диванахъ… и губы его искривились улыбкою…