А ведь она сидела, да слушала, да на ус мотала. Еще расспрашивала, выпытывала, паразитка! Взяла, как соловья, голыми руками. Теперь где она, ищи-свищи. Найдешь, пожалуй!..

Таких всегда бойся! Бровки щипаные, нос как у синицы — первая примета. Хоть бы баба была! Тьфу! А если и малец в нее пойдет? Да еще неизвестно, какой отец у него. Может — фриц? Может, этот… какой-нибудь… как их звали-то, по-кобелиному, фельдфебель! Рыжий. И малец рыжий… Нет, белый… Беленький. А вроде бы на меня похож? Ах, Кадкин, Кадкин, дурья башка! Теперь не бросишь. Теперь неси!..

Расхвастался! А кто Кадкина знает? Никто. В ближайших деревнях еще знают, а подальше — никто. Да если честно говорить, почему бы и знать? Жили так себе. Не хуже других, но и не так, чтобы… Да ведь особенно и не разбежишься, если в семье — шестеро, а рабочих — двое! Да и плотник я так себе. Какой я плотник!..

Ничего, не пропадем! Только поумнее действовать надо!»

Когда Кузьма уходил, кум наставлял его:

— Ты, самое главное, не теряйся. Не теряйся, переходи в атаку. Атака — самое надежное, самое первое дело. Переходи, и все… Говори, ну прижил! Ну было дело! Не отрицай! Реветь будет, кричать. А ты кулаком об стол!

— А если не было?

— Говори, было! Говори, не примешь — к другой уйду. При в лобовую! Лобовой дави! Я тебе, как мужик мужику, сочувствую… Может, опять Маньку послать? Где она там бегает?

— Не надо.

— Надо. Тебе надо… Помню, на Сандомировском… Ты был там?

— Не.

— А я был… Старшина наш, хороший парень, вечерком вот так вышел из окопа, стоит. А вечер такой тихий. И вроде как дымкой все подернуто. И тихо. Вроде ничего нет. И вдруг снаряд как трахнет! До этого ни одного выстрела не было, и после всю ночь не стреляли. И вот видишь, что случилось. Одна ямка осталась.

— Убило?

— Ничего не нашли! Как и не было. Так я к чему это? А к тому — ты прав. Так ей и говори. Корень надо пускать. Скажи, что у кума одна Манька. Одна! Так что, разве хорошо это? Ты покруче, попужай ее, попужай!..

«Эх, Кадкин, Кадкин, дурья твоя голова!..»

Кузьма как к доту, из которого были нацелены на него пулеметы, подходил к своей избе.

«Смотрят или нет?» — думал он, не поднимая головы. На улице никого не было. Даже ребятишки нигде не бегали. Кузьма заглянул в окна, но в избе было темно. Может быть, смотрят из глубины. Кузьма приоткрыл калитку во двор и приостановился. Да так и остался стоять, слегка пригнувшись, чтоб не стукнуться головой в наддверную перекладину, правая рука на скобе. Те, что стояли во дворе, обернулись к нему. А стояли там, сбившись в кружок, Палашка и все четверо пацанов. Палашка держала руку младшего, Сеньки, повернув ее ладонью вверх, в другой руке, в правой, у нее была иголка, которой она только что выковыривала из его ладони занозу. Вот так они и стояли, и Сенька оглянулся через плечо на калитку, а на лице гримаса от испуга и боли. Все долго, молча смотрели на Кузьму, удивленные, ошарашенные, и он видел, как меняются выражения их лиц. Палашка побледнела. Старший нахмурился. И только Сенька радостно просветлел.

— Здрасьте! — сказал Кузьма.

Палашка будто очнулась. Она суетливо толкнула мальчишек, и они сразу поняли, что им велят уходить со двора.

— А заноза? — плаксиво спросил Сенька. Но мать молчала.

«Вот ты какой. Большущий-то», — подумал Кузьма.

— Иди, я вытащу, — позвал Кузьма.

Сенька вопросительно посмотрел на мать.

— Иди, — кивнула Палашка.

И Сенька подошел к Кузьме. Тогда Кузьма сграбастал его свободной рукой за гривастый, давно не стриженный затылок, прижал головенку к себе, а Сенька вдруг вцепился в полу шинели, ткнулся лицом и задал такого ревака, гулкого, басистого, будто, рухнув, открылась какая-то створка.

Кузьма тоже заплакал.

— Сенька, сынок! — став на колени, гладил костистую Сенькину спину. — Большой-то какой, хороший! Узнал ли ты меня?

— Узнал.

— Ты чего плачешь-то?

— Та-ак.

— Обидел кто-нибудь?

— Не-е.

А Палашка убежала в избу.

— Вот как все произошло… Ну, давай-ка руку, я погляжу.

— Да иголки нет.

— Найдем иголку. Вот, сейчас… — Кузьма положил ребенка на завалинку, взял Сенькину руку, но долго еще не мог совладать с собой, иголка мельтешила перед глазами. Сенька морщился и отворачивался, не смотрел на ладонь. Терпел. Стеснялся батьки.

— Терпи, терпи, солдатом будешь. Ну, теперь все.

Кузьма вошел в избу. Палашка, рухнув лицом вниз на скамейку, плакала.

— Палашк, — позвал Кузьма. Она зарыдала громче.

— Чего же ты?.. Хоть поздоровалась бы.

Но Палашка, будто и не слышала его, горестно покачивала головой, уронив ее на руки.

— Ох, господи! Сколько горюшка, а ты?.. Дождалась… — причитала она. — Сколько я одна-то настрадалась, одна…

— Пелагея! — вдруг громко крикнули с улицы и постучали в окно. — Ты дома? На работу!..

Это звал нынешний колхозный бригадир Матвей Задворнов, маленький, горбатый мужичонко. Он заглянул в окно, прищурясь, прикрываясь ладонью.

— Сейчас! — отозвалась Палашка.

— А ты что это? — приоткрыв створку окна, удивленно спросил ее Матвей.

— Кузьма пришел.

— Ну! — обрадованно воскликнул Матвей и, что-то приговаривая, заторопился к калитке.

— А ты что же это молчишь, притаился? — зашумел Матвей. — Ну, здравствуй! Вроде помолодел!.. Моложе стал. Я слышу, кто-то плачет, думаю, неужели Палашка, не может быть. А это что? — спросил, увидев одеяло, в котором в это время заплакал ребенок.