Соседка подхватила её под руку и повернулась к кровати, вглядываясь в лицо малышки испуганно:

– Уж не ветрянка ли? – выговорила она. – На Протоке несколько человек уже заболело.

– Нет! – пьяно, но твёрдо выговорила Марианна. – Это простуда. Энни ножки промочила…

– Да и полы у вас холодные, – забормотала соседка, начиная пятиться к двери. – Ну, я пойду.

Соседка рванула к выходу. Марианна закрыла за ней дверь и закончила обряд. Потом она дала Энни грудь и накормила старшую своим молоком, сцедив его в кружку. То, что её застала соседка в таком виде, было не страшно. Пусть думает, что несчастная вдова напилась от горя. Неприятно было другое – соседка видела заболевшую Энни. Теперь нельзя сделать так, чтобы Энни быстро поправилась, это будет заметно. Придётся малышке изображать из себя долго выздоравливающего ребёнка, а ей – заботливую мать, не отходящую от его кроватки.

А это сейчас так не вовремя: халат, оставшийся у капитана, терзал ей сердце.

****

Утром восьмого дня на стоянку англичан пришёл араб и спросил Бонтондо – знаменитого гадальщика на кофейной гуще.

Араб был великолепный – смуглый молодой мужчина с удивительно добрыми глазами в длинном арабском платье с расшитым оплечьем. Он принёс с собой увесистый мешочек с кофе и сам сварил в узкогорлом котелке-далле всем по чашке. Для себя он достал специальную чашку и блюдце из настоящего белого китайского фарфора.

Пока готовился кофе, все наслаждались неспешной беседой, а потом в тишине воздали должное тонкому напитку. С последним глотком араб покрутил свою чашку и перевернул её на блюдце движением к себе. И подал с поклоном блюдце с чашкой Бонтондо, подсев к нему поближе с мешочком кофейных зёрен.

Сначала араб напряжённо глядел, как Бонтондо, рассматривая чашку, водит глазами и морщит лоб, потом спросил, не выдержав:

– Скажи, уважаемый Бонтондо… Всё ли хорошо в моём великолепном доме?

– О, твой великолепный дом по-прежнему великолепен, – ответил Бонтондо, продолжая глубокомысленно крутить чашку перед глазами.

– А скажи, уважаемый Бонтондо… Всё ли в порядке с моей любимой кобылой? Она должна была принести потомство.

– О! Твоя кобыла ожеребилась, и у тебя появился маленький скакун.

– Хвала Аллаху!

Араб зарделся от удовольствия и стал подползать вместе с мешком к Бонтондо. Тот бросил на мешок быстрый взгляд.

Араб спросил:

– А скажи, достопочтенный… Всё ли в порядке с моей любимой и единственной женой?.. Она должна мне вот-вот подарить первенца.

Бонтондо воскликнул:

– О! Ты любим Аллахом! Твоя единственная жена разрешилась от бремени, и у тебя родился сын!

Араб просиял. Он рывками стал подниматься с подстилки, а схватив мешок с кофе, прокричал в восторге:

– Ты воистину самый прекрасный гадальщик на свете! Воистину, что о тебе идёт молва, опережая твоё появление!.. Ты сделал меня счастливейшим из смертных! Я дарю тебе свою любимую чашку!

И араб вместе с мешком развернулся, чтобы уйти. Бонтондо заволновался.

– Подожди! – вскрикнул он, хватая араба за платье. – Это случилось вчера! Теперь тебе надо узнать, что случилось сегодня утром!

Ошарашенный гость сел опять на ковёр, не спуская с Бонтондо встревоженных глаз.

Бонтондо глянул в чашку, посмотрел печально на араба и быстро заговорил:

– Сегодня утром твоя кобыла пала. Конюший, не досмотревший за нею, наложил на себя руки… Качаясь в петле, он опрокинул светильник, и конюшня загорелась. Огонь перекинулся на дом! Твоя жена, спасая ребёнка, погибла в огне! И теперь некому ухаживать за твоим сыном! И если ты не поторопишься…

Конец фразы араб не дослушал. С отчаянным воплем он бросился прочь, забыв о мешочке с кофе. Как потом узнал Платон, араб в тот же час снялся с лагеря и помчался вперёд.

– Бонтондо, а ведь ты обманул этого человека, – с упрёком сказал доктор Легг охотнику на крокодилов.

– Да, хаким. Обманул, – согласился Бонтондо, горестно вздохнул и мелко-мелко покивал, соглашаясь.

Мешочек с кофе он прижимал к себе, не выпуская ни на минуту. Потом склонил голову набок, растянул губы в широкой улыбке, закрыл левый глаз – при этом его правый глаз остался смотреть радостно и простодушно – и добавил:

– Но как он обрадуется, узнав дома, что все живы!

****

Все последние дни путь каравана поднимался крупными, известково-песчаными уступами к востоку.

Мистер Трелони тоже жадно осматривал окрестности: то справа, то слева в щель в завесах паланкина выглядывала его зрительная труба. Он искал две скалы рядом и одну напротив, но ничего подобного ему не попадалось. В полдень, зафиксированный сразу по всем часам, капитан определил координаты, которые были, конечно, очень приблизительными. Но точные координаты им и не требовались, ведь координаты испанского манускрипта тоже были весьма условны. Главное, что караван был в окрестностях нужного места. Только горы, этот очень заметный ориентир, нашим героям что-то не попадались.