Но верстальщик воскликнул сам, щёлкнув пальцами:

– Caramba!..

«Какой он всё-таки умница, как остро чувствует момент», – подумала она, топнула левой ножкой, подняла её и водрузила, согнув в коленке, на высокую кровать. Чуткий матрас всколыхнулся, словно по нему пошла волна похоти.

Верстальщик смотрел на неё во все глаза, то есть, не на неё, а на её бесстыдно раскрытую вульву. Она потащила юбки ещё выше, почти зарывая в них лицо, потом приоткрыла один глаз и подморгнула ему. Верстальщик кинулся к ней и обхватил руками. Она отпихнула его, вильнув коленом и бёдрами, – причём правая рука верстальщика сорвалась, скользнув по её истекающему влагой естеству, – переметнула ворох юбок на живот и с голым задом на четвереньках поползла от него в кровать. Он бросился за ней.

И в кровати Марианна честно старалась. Она стонала, охала, вскрикивала, рвала на себе корсаж и трясла вывалившимися грудями, она подмахивала мистеру Время, убыстряя и убыстряя ритм, она полосовала его спину ногтями, зная, что на спине не останется и следа, она… Она всё делала, как надо, когда требуется удовлетворить мужчину.

Но, боже мой! Что и говорить… Все эти игры с юбками её и саму чрезвычайно увлекли. Вот уж, действительно, «caramba»!

А в конце мистер Время придавил её и взорвался внутри своей мускулистой тяжестью, и она опять заторопилась его догонять.

****

Сначала под ногами верблюдов была трава, мёртвая, сухая, успевшая, несмотря на весну, пожелтеть под раскалённым солнцем.

Капитан, который всё не мог привыкнуть к тряскому верблюжьему ходу, шёл рядом с верблюдом, ведя его в поводу. Он ощущал подошвами сапог траву, то колючую и скрипящую, то мягкую, зелёную и зыбкую, среди которой высились полузасохшие стебли каких-то цветов. В первое время деревьев им встречалось много, и они были покрыты листьями, но по мере того, как караван отходил от побережья, деревья стали переходить в кустарники, а кустарники из раскидистых превращались в извилистые, скрюченные у самой земли экземпляры, почти лишённые листьев.

Капитан передал Платону повод, остановился и посмотрел из-под руки на солнце… «Аллах подарил нам сегодня жаркий день», – подумал он и обернулся на колесницу, в которой колыхался в разные стороны паланкин. Он догнал колесницу и, подойдя к ней сбоку, сказал в кисейные завесы тихо и нежно:

– Дорогая, это – я!

Белая кисея паланкина отодвинулась, и капитан быстро залез внутрь. И тут же почувствовал боком жёсткое дуло пистолета.

– Капитан, я же просил – не ёрничать, – бешено, сквозь зубы, зашептал мистер Трелони. – Я же могу и выстрелить от перегревания…

– Да что вы, Джордж?.. Шуток не понимаете? – пробормотал капитан виновато. – И потом, у вас тут не так уж и жарко. Душно – да, но на воздухе ещё хуже.

– Всё равно, – капризно проговорил мистер Трелони, убирая пистолет. – У меня затекли ноги… Передайте моему мужу, что я хочу гулять.

– Есть, сэр, – отчеканил капитан и стал выбираться из колесницы.

Почти бегом он догнал Платона, и сказал ему снизу вверх:

– Господин, госпожа желает размять ноги…

Платон небрежно бросил капитану оба повода. Верблюд Платона стал садиться: сначала на передние ноги, и Платон резко качнулся вперёд, потом на ноги задние. Платон слез и широким уверенным шагом пошёл к колеснице. Приказав матросу-погонщику остановиться, он приблизился к паланкину и тихо проговорил в кисею занавесок:

– Да, сэр…

В складках полога показалась маленькая кисть мистера Трелони, унизанная перстнями. Платон сжал её в своей руке и, помогая мистеру Трелони, буквально вынул его из паланкина и поставил на землю.

Маленькая, изящная фигурка, замотанная в многочисленные накидки до самых глаз, огляделась по сторонам и размашисто зашагала прочь от каравана.

– Не так быстро, сэр, – прошипел Платон, догоняя фигурку.

Фигурка сбилась с широкого шага и, потоптавшись немного на месте, по-женски засеменила дальше. Платон, приноравливаясь к походке сквайра, пошёл рядом. Проезжающие мимо под мерный звук бубенцов караванщики лениво, заморено проводили их взглядами и отвернулись. Капитан, стоящий сбоку от каравана, вгляделся в их лица: выражение лиц караванщиков в щели накидок-тагельмустов было непонятно.

Он опять перевёл взгляд: Платон с поднятой к небу рукой показывал мистеру Трелони на что-то. Капитан всмотрелся и увидел двух птиц, которые вольно и мощно раскинули крылья в знойном синем небе.

– Мугуба, – прошептал потрясённый капитан. – Это же мугуба!..

И он потянул за собой верблюдов, торопясь показать на птиц доктору Леггу.

****

Скоро потянулись пески, плотные, утрамбованные низовыми ветрами до состояния наста, только над этим настом опять струился песок, летящий по ветру. Потом удобный песок кончился, и начались барханы – жёлтые бока пустыни, и караван обходил их кругом, насколько это возможно. Но над барханами летел всё тот же песок.

А потом разразилась буря. Это дул из центра пустыни, из самого её чрева, горячий ветер самум. Дул яростно, поднимая массы песка и мелких камней. Сразу стало нестерпимо душно, еле возможно дышать – казалось, что в воздухе не хватало самого воздуха. Тот словно поднялся к небу и улетел, оставив вместо себя красноватую бурую мглу, уже совершенно затмившую горизонт. Люди легли на песок, покрытые с головой накидками.

Самум дул пару часов, убивая своим ядом людей и верблюдов, и так же внезапно кончился, оставив после себя тучи песка. И тогда над пустыней повисла туманная муть, заползающая колючими пальцами в прорехи одежды, и люди кутались в покрывала, стараясь запахнуться плотнее.