– Даже не думайте отсылать нас обратно! Всё равно мы не уедем!
– решительно прокричала Мирсина ещё шагов за десять, переводя коня с галопа на шаг.

– Ну, так и быть, - айда с нами. Найдём и вам какое-нибудь дело, - согласился с довольной улыбкой Фарзой, который был теперь страшно рад, что поддался на уговоры Савмака.
– Восемь глаз вернее углядят во тьме чёрного волка, чем четыре.

– Скорее его учуют наши кони, - разумно предположил Канит.

– Хорошо хоть побрякушки свои догадалась снять, охотница!
– окинул сестру критическим взглядом Савмак.
– Ну ладно, поехали.

Слегка тронув обутыми в мягкую телячью кожу пятками бока Ворона, Савмак поскакал рысью вперёд. Рядом с ним пристроился довольный, что всё обошлось, Канит. За ними, бросая друг на друга влюблённые взгляды и то и дело соприкасаясь коленями, неспешно порысили Фарзой с Мирсиной.

Вскоре они миновали окутанные вечерними дымами Хабеи (хозяйки как раз готовили своим мужам и детям ужин), спустились по дну извилистой балки к реке и в ту минуту, когда солнечное колесо плавно закатилось за высокие левобережные кручи, оказались на месте.

Теперь Фарзой, знавший эти места, как свою ладонь, должен найти наилучшие места для засады. Свернув с ушедшей вправо дороги, они поехали прямиком на север и выехали на большую, пологую, поросшую травой гору, на которой стоял широкий жердевый загон, полный блеющих овец, принадлежащих вождю Госону.

– Будем надеяться, что наш волк заявится этой ночью как раз к этой кошаре, - предположил Фарзой, сам не особо в это веря. Для него важнее всякого волка было провести целую ночь рядом со своей любимой Мирсиной.

Рядом с кошарой стояло несколько пастушьих юрт и кибиток. Поздоровавшись с пастухами, занятыми вместе с жёнами и детьми вечерней дойкой овец, Фарзой сообщил, что с друзьями сядет вокруг горы в ночную засаду на чёрного волка. Пастухи пожелали юным охотникам удачи. Савмак предложил взять трёх овец в качестве приманки, но Фарзой отсоветовал: он с братьями уже брал, но этот зверь и впрямь хитёр, как человек. Такие приманки он всегда обходит стороной, будто зная, что там западня.

Осмотревшись и недолго полюбовавшись с верхушки горы полыхавшим за Хабом закатом, охотники спешились и разошлись на все четыре стороны. Мирсина с тремя конями в поводу скрылась в небольшой дубраве, росшей на западном склоне горы, на краю глубокой узкой балки, прорытой бегущим по её дну к Хабу ручьём. Фарзой залёг в сухих бурьянах на южном склоне горы, а Канит - в прорезавшей восточный склон почти посередине узкой дождевой рытвине, на краю такой же, что и на противоположной стороне, длинной узкой балки с крутыми склонами и журчащим на дне ручьём. Только Савмак, помня недавние слова Канита, что конь скорее учует волка в ночной тьме, не пожелал расстаться со своим Вороном, заверив, что тот пролежит с ним в засаде всю ночь, как собака, не шелохнувшись и ни разу не всхрапнув. Савмак залёг со своим учёным конём в небольшой, заросшей колючими кустами и высокими бурьянами ложбинке на пологом северном склоне горы. Вынув из горита лук и стрелу, он положил их перед собой, затем, обернувшись, принялся оглаживать и целовать тёплую, мягкую морду смирно лежавшего сзади на брюхе коня.

Покрытое редкими мелкими облачками небо, ещё залитое закатным пурпуром над вершиной горы, на этой, полуночной стороне быстро темнело. Сгущающийся с каждой минутой сумрак, поглотив горизонт, надвигался всё ближе, окутывая землю чёрным плащом и наполняя тьму радостными песнями пробудившихся цикад и тревожными голосами ночных птиц. Далёкие предки напоминали о себе своим земным потомкам, зажигая на далёком небесном поле один за другим ночные костры. Но серебряная лодка месяца ещё не выплыла из морских вод на небосклон, а крохотные, хоть и всё множившиеся костры предков не могли из своей дальней дали хоть немного осветить землю. Вскоре долину Хаба, балки у подножья горы и саму гору с овечьей кошарой, юртами и кибитками пастухов на верхушке окутала непроглядная тьма...

5

...Очнувшись, Савмак не сразу понял, где он, что с ним, и почему он не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Открыв глаза, он увидел пальцы своих босых ног, перетянутых впившимся в кожу выше щиколоток сыромятным ремнём. Такой же прочный, туго завязанный ремешок стягивал запястья его заломленных назад рук. Голой спиной (из одежды на нём были только грубые холщовые портки) он чувствовал жёсткую шершавую кору широкого дерева, к которому был накрепко привязан. Подняв свесившуюся на грудь голову, Савмак упёрся затылком в ствол и сквозь свисавшие со лба спутанные пасма волос поглядел на просвечивавшее сквозь густую дубовую листву ослепительно голубое небо. Через несколько мгновений в мозгу у него прояснилось, и он осторожно огляделся.

Прямо перед собой он увидел ровную поляну шагов в тридцать длиной и сорок шириной, ограждённую справа и слева стеной высоких густолистых деревьев. Впереди поляна заканчивалась обрывом, за которым виднелась вдалеке ломаная линия горной гряды с жёлто-коричневыми отвесными склонами и поросшими низкими кустами и высокими соснами вершинами. Над ними неподвижно повисли похожие на покрытые снегом горы облака, под которыми, раскинув широкие крылья, зловеще кружил в поисках добычи чёрный коршун.

Опустив взгляд ниже, Савмак увидел теснившуюся полукольцом по краю поляны толпу лохматых, полуголых дикарей, опоясанных вокруг бёдер разномастными звериными шкурами мехом наружу. Впереди взирающих с жадным любопытством на привязанного к священному дубу пленника женщин, детей и стариков застыла цепочка воинов с устрашающей чёрно-белой раскраской на лицах. В одной руке они держали круглые, плоские деревянные щиты, разрисованные, как и их лица, чёрно-белыми ломаными узорами, а в другой сжимали длинные рукоятки сверкающих отточенной сталью двулезвийных секир. А прямо посередине, на два шага впереди воинов, опершись обеими руками на огромную бронзовую секиру, недвижимо стоял их высокий, кряжистый, обросший от массивной головы до щиколоток густой чёрной шерстью вожак. Заглянув в его безжалостные, неподвижные, жёлто-зелёные волчьи глаза, Савмак вмиг всё вспомнил и всё понял...

И как же глупо, как бездарно он попался! Отправившись вчера вечером ловить волка, он в итоге сам сделался добычей диких тавров. На переломе ночи, когда он незаметно стал клевать носом, лежавший сзади верный конь вдруг легонько укусил его за ногу. Распахнув с усилием слипавшиеся глаза, Савмак оглядел залитый бледным светом выплывшей из-за гор луны склон холма, под которым сидел, и заметил крадущуюся между бурьянами к кошаре чёрную тень. Положив ладонь на мягкий храп Ворона, Савмак подал умному животному знак замереть, будто мёртвому. Когда волк оказался шагах в тридцати, Савмак, не отрывая от земли покрытой тёмным башлыком, скрытой в ветвях боярышника головы, затаив дыхание, медленно натянул лук, тщательно прицелился и, мысленно попросив повелительницу зверей, владычицу ночи Аргимпасу - богиню Луны и Любви - направить его стрелу точно в цель, спустил тонко пропевшую тетиву. В тот же миг матёрый волчара, уловив чутким ухом в ночной тиши звон спущенной тетивы, припал брюхом к земле. Савмакова стрела, скользнув по затылку зверя, улетела дальше. В следующее мгновенье волк вскочил на ноги, вильнул хвостом и во всю волчью прыть припустил с горы по собственному росистому следу. Савмак успел пустить ему вдогон вторую стрелу, едва не оцарапавшую его заднюю ногу. Запрыгнув на спину поднявшегося на его призывный посвист Ворона, Савмак ударил его пятками и, с радостно клокочущим в груди сердцем, понёсся за столь желанной для себя добычей.