Возможно, Костику по-детски могло это и прийти в голову. Но теперь он только вспоминал, с

чего все началось…

Родился Плутон в другом доме. Его, щенка, принесли в галоше, в большой, устаревшей,

каких не встретишь сейчас на прилавках. И было ему недели три. Он едва помещался на

красной байке, неуклюже свесив широкие лапы с лакированных краев, когда Иван, брат

Марии, нес его переулком в дом сестры.

В последнюю минуту перед новосельем Плутон не хотел расставаться со своей лежанкой,

которой завладел вскоре после рождения, залез под кровать. Стал втискивать тупую морду

вглубь хозяйской обувки, оставляя снаружи упругую спину, и, брыкаясь, поочередно

выдергивал задние лапы из шершавой Ивановой ладони. Но Иван не церемонясь, все же

достал щенка, сгреб в охапку вместе с галошей, сказав угрюмо, чтоб «не скавчал». Он решил,

что теперь самый подходящий момент, чтобы будущий пес раз и навсегда узнал свою единую

и законную хозяйку.

Принес и поместил под кроватью, сказав Марии:

– Пусть думает, что снова оказался на том же месте, где был. Но Плутон, поскуливая,

недоверчиво понюхал крашеные доски чужой хаты и, растерянно покачиваясь на слабых

лапах, пошел разыскивать привычный запах и знакомую обстановку.

– О! – дурачась, сказал Иван, показывая на него кривым пальцем, – еще не пил, а уже

шатается!

Мария покачала головой и, улыбаясь, сказала ласково:

– Это он понял, что к чужим попал.

– Молодой он еще до понятий! – отрезал Иван.

Мария несогласно махнула на него рукой:

85

– Он все понимает, да только сказать не может.

– Да говорю я тебе, – возмутился Иван, – что с похмелья!

– Ладно, уж, – ответила Мария, с улыбкой следя за щенком, – не намекай. Я обещала –

сейчас организую. Ты чего будешь пить? Вино или водку? Огурцов нету, могу помидоров

дать.

– Давай водку. Потому как пью ее только в двух случаях – когда есть огурец, и когда его

нет, – сказал он.

И уже через несколько минут пропил щенка.

С тех пор, ничуть не обижаясь за предательство на Ивана, Плутон снискал уютный дом

доброй хозяйки Марии, где все свое детство провел, лежебочничая на теплой подстилке в

прихожей.

*

Они родились в один год. Костику семь и Плутону семь. У Плутона была обыкновенная

собачья жизнь. Потому что он был обычный рядовой пес, каких немало вокруг, и жизнь у него

была такая же, как и у многих дворовых собак – без претензий. Его древние предки оставили

ему в наследство, кроме хвоста, ушей и хитрой, по-собачьи смеющейся морды, еще и

память… Вообще, у собак хорошая память, ничуть не хуже, чем у человека. Просто у них

короче жизнь.

Память у Плутона была добрая. Он старался походить на степенного «образованного» пса,

уважал свою хозяйку Марию и любил детей. Нельзя сказать, чтобы он был начисто лишен

собачьего самолюбия и всем прощал или вовсе не замечал унижений. Нет, конечно! Но была в

его памяти и злость на одного человека – Старшину. То была злость против ненавистного

врага, пожелавшего однажды убить его, Плутона.

Собаки хорошо определяют характер человека, и Плутон избегал встреч со Старшиной.

Заметив издали, обходил стороной, вытянув по-волчьи шею, голову, почти касаясь мордой

земли, нес угрюмо и молчаливо.

Плутон не боялся своего врага. Он боялся затаившейся в самом себе силы зверя – всего,

что мог натворить, выпустив эту силу. Он знал, что все, – и дети, и Мария, и хозяева других

дворов – тоже ненавидели Старшину.

Перебирая пальцами слипшуюся шерсть на ноге у пса, Костик искал следы ранения.

«Заживет, как на собаке», – вспомнил он слова дяди Возы. «Но если бы не поставили шинку, –

подумал он, – неизвестно, как срослась бы кость»… Плутон, наверное, хромал бы. Все

называли бы его инвалидом. Не прыгал бы через барьер и не плавал бы так, как плавает

сейчас!

В глубине сада слышались голоса ребят, приближались их шаги – шелест трав и листьев…

Но Костик лежал и думал об играх наедине с Плутоном. Это были настоящие представления,