Шрифт:
Матюша нажал на кнопку вызова диспетчера лифта.
Молчание…
Вот уроды!
Тогда он со всей силы загрохотал по кабинке пудовым кулаком.
– Дяденька, можно потише? – Дашенька закрыла свои розовые ушки руками. – У меня голова разболится.
– Какой я тебе дяденька?! – взвился легендарный певец. – Я – Матвей Рыло! Телевизор смотришь?
– Какая смешная фамилия! – впервые улыбнулась девчушка. – Но это совершенно не повод дубасить по стене. Кто-нибудь обязательно кинется, и нас освободят. Какой-нибудь дежурный электрик.
Матвей зорко взглянул на спутницу.
Да разверзнутся горы и выйдут из берегов моря! Она его (его!!!) совершенно не знает.
– Деточка, ты хоть догадываешься, с кем говоришь?
Сегодня я застряла в лифте с каким-то престарелым придурком.
Небритый. С чёрными мешками под глазами. Воняет то ли блевотиной, то ли псиной.
Попросил у меня какой-то «мобильник».
Что это такое?
Потом упрямо намекал на своё грандиозное значение в России. С завыванием спел глупенькую песенку «Солнышко моё»…
Когда же кинется электрик, и нас освободят?
А потом незнакомец мне говорит:
– Крошка! (Он упрямо называет меня «крошкой», хотя я попросила называть меня нормально, Дашей). А не сделаешь ли ты мне минет?
Наверно, он затеял со мной какую-то игру.
Сначала «мобильник», потом «минет»…
– Минет – это что такое? Что-то музыкальное?
– Ты чего?
– Нет, правда… Минет, менуэт… Похоже.
Дядя вытаращил глаза:
– Крошка, хорош придуриваться.
– Так что же это такое?
– А вот что!
Дядя расстегнул ширинку и достал своего петушка.
В детском саду Москвы и в школе Парижа я вдосталь насмотрелась на это добро.
Смешнее всего мне показывал девятилетний Жак. Почему-то им страшно гордился.
Правда у моего попутчика по лифту петушок был гораздо крупнее и странно напряжен, а вокруг покрыт густой шерстью.
– Значит, это можно называть еще и так? – усмехнулась я. – Забавно! А зачем вы мне свой минет показываете? Это же некультурно!
Отросток дяди тут же завял.
– Угораздило же меня под Рождество оказаться в компании с дурой! – попутчик зло застегнул ширинку. – Рухнула с дуба!
Сегодня выехал на концерт в «Олимпийский» в состоянии жуткого похмелья.
Впрочем, ничего нового.
Всё, как всегда.
Стоит мне за кулисами накатить грамм сто пятьдесят коньяку, сразу отпускает.
Но как мне добраться до кулис?
Я застрял с какой-то молокосоской в лифте.
Решил, что она одна из миллиона моих телепоклонниц.
Всё оказалось иначе.
Она словно рухнула с дуба.
Не знала значение ключевых для современной России слов – мобильник и минет. Похоже, не смотрит телевизор.
И вовсе я не рухнула с дуба!
Просто я в России не жила почти десять лет.
Училась в специализированном интернате под Парижем. Он организован при католическом женском монастыре. И там всё, как в XVII веке. Даже контрольные писали гусиным пером. Да, что контрольные?!
Держали нас, девчонок, в исключительной строгости.
Ни телевизора, ни радио, ни газет…
Никаких контактов со сверстниками противоположного пола.
Мой папа, очень богатый и влиятельный в России человек, хотел тем самым уберечь меня от современного зла.
Наверно, уберег…
И вот вчера я очутилась на родине.
А утром следующего дня оказалась со зловонным чудилой в лифте.
– Я не с дуба! Я из Парижа! – ответила я и вкратце пересказала историю своей жизни.
– Значит, для тебя нет ни Пресли, ни Монро, ни Мадонны?
– Абсолютно!.. Зато я знаю наизусть больше сотни французских колыбельных песенок.
– А как твоего папу зовут?
И я назвала фамилию своего предка.
Спутник смертельно побелел.
Её отец контролирует половину телеканалов в России!
Вот так деваха…
Она даже не подозревала, какой у неё пахан!
Я сказал Даше, что хочу о ней и её папе написать свою гениальную песню.
– Вроде «солнышко моё»?
– О, покруче!
– У вас культуры не хватает, чувствую по словесному запасу. Хотите, пока лифт стоит, я прочитаю вам лекцию о культуре Возрождения?