В Москве ему сразу не понравилось. А что не понравилось — он понять не мог.

«Находясь в Москве, — записал он в свой блокнот, — ощущаешь, что находишься в каком-то особом, изолированном и даже несколько несправедливом мире… Этот город, в котором попросту теряешься, в котором не берешься делать какие-либо выводы, город, в котором возможно все и вместе с тем невозможно ничто…»

«В чем же дело, черт возьми? — спрашивал себя открыватель России. — Ага! Нашел. В кремлевских стенах. Они очень высоки и давят на психику. Хотя, впрочем, стены как стены. К тому же построены по проектам итальянских архитекторов…»

После этого взгляд швейцарского журналиста упал на луковицы церквей. Луковицы ему тоже не понравились. Что-то в них не то, как-то они… это самое… не того, чтобы не сказать большего. Хотя, впрочем…

В сильное раздражение привела иностранца реклама Аэрофлота. Подумаешь, авиакомпания! А билет на самолет так просто, наверное, не достанешь. И сервиса, конечно, нет.

Поглядев на ясное небо, корреспондент записал: «Представителей западных авиакомпаний в советской столице все время буквально атакуют ищущие помощи пассажиры, с которыми Аэрофлот позволяет себе вытворять самые невероятные вещи». Какие вещи «вытворяет» Аэрофлот, Виктор Мейер не упомянул. Наверно, какие-нибудь все-таки вытворяет.

Порассуждав о кремлевских стенах, луковицах церквей и о сервисе Аэрофлота, корреспондент решил присмотреться к москвичам.

Прежде всего он заметил, что они разговаривают между собой. А о чем? Спросить бы, да как-то неудобно. Видимо, о политике говорят. Какая же проблема их занимает? Конечно, «отношение к внешнему миру».

И тут Мейеру помогла его эрудиция. «Всякому, кто мало-мальски знаком с русской историей, известно, что этот вопрос на протяжении столетий был причиной тяжелых и мучительных конфликтов, происходивших в умах этой нации…»

Вспомнил корреспондент, что когда-то на Руси произошел великий спор между славянофилами и западниками, и ему полегчало. Наверно, они и сейчас есть, эти самые славянофилы.

Русские люди бдительны. Они не хотят иметь дела со спекулянтами и шпионами, приехавшими с Запада, поэтому западниками их не назовешь. Типичные славянофилы! А советские писатели, стремящиеся «показать русского человека и благородные черты его натуры»? Почему они показывают русского, а не француза, например? Славянофилы потому что.

Не любят, значит, в России Запада. Не ценят Европы. И можно даже объяснить, откуда происходит «антизападная направленность русского общества»: «Русские переняли христианство у Византии и, таким образом, унаследовали ее антизападные предрассудки…».

Бродил по Москве цюрихский журналист, и думал о Византии. Это, конечно, она во всем виновата. Может быть, потому так мрачно косился он на луковицы, церквей. А тогда при чем Аэрофлот? Ведь в Византии Аэрофлота не было. Нет, что-то не получалось строгой научной концепции.

Корреспондент мучился. Корреспондент страдал. Ему было «трудно даже дать оценку собственным наблюдениям».

И ходят в Москве как-то не так. И смеются… Над чем смеются? Наверное, не над тем. И дома какие-то не такие… И вообще… А с другой стороны… Нет, что же мне тут все-таки не нравится?

И вдруг все объяснилось. Виктору Мейеру не нравится… советская власть. Об этом открытии он и поведал читателям своей газеты.

Бедные читатели! Они получили порцию такой абракадабры, что и до сих пор в ней не разобрались. Бедный корреспондент! Он даром потратил время и бумагу. Но у него было очень трудное задание: приехать в Москву и найти «что-то такое». А «такого» нет. Надо было доказать «антизападную направленность русского общества». А ее тоже нет, этой направленности. Пришлось болтать о Византии.

Вот ведь что получается, когда сочинитель супротив правды идет!

Если бы сочинитель был честный, он выбросил бы такой опус в корзину. А Виктор Мейер не выбросил — напечатал. И даже не один опус, а несколько. И предстал перед читателями как беспардонный лжец.

Как добавить рядовому американцу недостающие проценты для истинной стопроцентности? Все средства вроде бы уже использованы. Писали книги, превозносящие «американский образ жизни», ставили многосерийные фильмы о кознях красных, радио и телевидение призывали к истинному американизму. Ожидаемого эффекта, однако, не достигли. Стали искать новые средства. И вдруг нашли! Обнаружили мощное пропагандистское оружие, о котором прежде в будничной суете как-то не подумали. Им оказались… настольные игры. Вышло так, что пропаганду «американского образа» и борьбу с «красным коммунизмом» лучше всего вести с помощью фишек, костяшек и прочей ерунды.

Тогда-то и появилась на свет игра «Монополия», В шахматах надо бороться за то, чтобы объявить противнику мат. При игре на бильярде стараются забить наибольшее количество шаров. В шашках свои радости: «фук — и в дамки!»

Игра «Монополия» принципиально отлична от всех известных ранее. Задача играющего — разорить партнера и упечь его в долговую тюрьму. А самому оказаться «монополистом».

Садятся друг против друга, допустим, Билл и Джек, раскладывают картонку, на которой изображены символы богатства — земельные участки, заводы, дома. При картонке «банк» — целая пачка игрушечных долларов.