Шрифт:
— Ох, Паша, если бы не ноги твои, получил бы ты у меня и за суку, и за налоги заодно...
— Эх, корешок, если б не мои ноги...
Повисла пауза. Ник плеснул в стаканчики еще джина и намазал Паше бутерброд с толстым слоем масла и красной икрой, ему казалось, что такое трезвит.
— Давай-ка,— они выпили, и Паша стал безразлично уплетать бутерброд, явно не понимая, что у него в руках.
— Пойми ты,— попробовал еще раз объяснить Ник.— Я ведь тоже не могу — у меня жена беременная там, в Америке, дом...
— А Серегина тут. И тоже беременная.
— Это я заметил. Но ты скажи мне, будет лучше, если я тут двух-трех подонков порешу? Больше-то не успею. Положит и меня кто-нибудь, их же много. Или если я жив останусь, жену с ребенком любить буду, о Серегиной вдове всю жизнь заботиться буду? Разве Сереге не так лучше отплатить? Ведь его не вернешь... Да даже если я жив останусь, ведь в тюрьму упекут. А уж чего я в жизни поимел, так это тюрем всяких...
Паша размял «беломорину», нетвердыми пальцами чиркнул спичкой, прикурил.
— Черт с тобой, американец. Вот я тебе говорю: прав ты. Во всем прав. Езжай спокойно к жене.
У Ника несколько отлегло от сердца. Но Паша помолчал и продолжил:
— Только не моя это правда. И не приму я ее никогда. А вообще-то все правильно. И если ты за этим приезжал, то я тебя отпускаю, вали в свою Америку...
— Спасибо,— зачем-то сказал Ник.
— Слушай,— вдруг встрепенулся Паша.— А ты сегодня до кафе-то дошел?
— Дошел.
— И чего тебе там сказали?
— Ничего.
— Ну ты хоть пару окон им выбил, хозяину там профиль начистил или еще что?
— Да нет, к чему это все? Не они же...
Паша покивал головой, но потом как бы про себя заметил:
— Я бы непременно все там разнес. Ну совершенно все. Ну до основания. Эх, ладно, ночь на дворе, ступай. Мне спать пора.
* * *
Когда Ник, слегка пошатываясь, выходил из подъезда, навстречу поднимался тот паренек, что гулял с девушкой и собаками. Они удивленно уставились друг на друга: это был один из тех ребят, что фарцевали в гостинице наградами.
И чувство освобождения, которое Ник мимолетно ощутил, словно сбросив с души непомерный груз, это чувство дало слабину.
Сразу стала видна и грязь на дороге, и такси не ловилось, и за каждым освещенным окном Нику мерещилась всякая гадость.
Он добрался до гостиницы и сразу перезвонил портье:
— Как переоформить авиабилет?
— Я вам сейчас телефон продиктую, но агентство работает только с десяти утра...
Ник записал телефон и.лег спать.
Некоторое время его неприятно покачивало от непривычной дозы алкоголя, но потом поплыли перед глазами образы — то Паша, давящий на рычаги своего загадочного станка,, то Таня, безразлично глядящая как бы сквозь него...
«Господи,— подумал Ник.— Ну почему это не сон?»
А это был уже сон.
* * *
Это только так кажется, что больше всего преступлений происходит по ночам. На самом деле каждому преступлению— свое время, а ночь — романтикам.
К дому, где жила Таня, весело подрулила «девятка» цвета «мокрый асфальт», отчего-то считавшегося особенно престижным. Из нее неспеша выгрузились два человека в кожаных куртках и с толстыми золотыми цепочками на бычьих шеях и вошли в подъезд.
Таня никого не ждала. Но последние несколько дней, несмотря на ее просьбы не беспокоиться, к ней часто заходили. То соседки, то подружки, один раз пришли ребята из автопарка, где Сергей работал до того, как устроился на свою последнюю работу. Принесли немного денег. Она отказывалась, но они деньги все равно оставили. Потом еще приходил этот американский друг Сергея.
Но и его она видеть не могла. Все, что напоминало ей Сергея, причиняло нестерпимую боль. Ей как-то хотелось остаться с ним наедине, чтобы никто больше о нем не помнил, чтобы никто не мог ей ничего о нем рассказать, чтобы он полностью
принадлежал ей.
Почти все время, сидя одна в квартире, она методично вспоминала его, каждую черточку, каждый жест, стараясь довести этот образ до полного совершенства. Любое вторжение болезненно отражалось на этой работе.
Телефона у нее не было, поэтому являлись просто так, без предупреждекия. Она покорно открывала дверь и старалась вежливо поговорить, но в квартиру пускала неохотно.
Она как раз готовила чай, когда в дверь очередной раз позвонили. Мельком глянув в окно на сырое туманное утро, Таня подошла к двери, спросила: