Он оглянулся. Чистенькая улочка, обсаженная вязами, ухоженные домики, стриженые газончики, заботливо по­ливаемые каждое утро, аккуратные машины... Как чело­век честный, Ник готов был прямо сказать, что родину свою он не только видеть, но и вспоминать не хочет, но все-таки смягчил ответ:

— Не знаю... Пока я очень счастлив здесь.

— Значит, все связи с родиной утеряны? —настаивал журналист, незаметно интонацией давая понять, что на такой вопрос утвердительного ответа быть не может.

Но Ник намека не заметил и ответил искренне, хотя и впопад:

— Нет, не все. У меня в Союзе фронтовой друг, мы переписываемся. Я долгое время не мог освободиться от дел, но сейчас уже взял билет и скоро лечу к нему. В гости. Бумаг надо было собрать кучу, да еще при получении гражданства какое-то время нельзя покидать Америку. Ну, и денег тоже не было. Знаете, это ведь недешево.

— Вполне вероятно, что ваш друг будет смотреть нашу передачу,— улыбается Калягин. «Если ее в эфир выпустят»,— замечает про себя техник вполне автомати­чески.

На Ника это известие произвело впечатление. Он словно другими глазами взглянул и на камеру, и на Калягина. Непонятно отчего, но внутри взбурлила некая радость от скорой встречи и с другом, и со страной, которую, кажется, и любить-то не за что, а что-то в нее тянет:

— Й-е! — с оттяжкой, как настоящий янки, воскли­кнул Ник.— Серега, я скоро буду! Привет! Вот, посмотри, это моя Деб!

Техник скосил глаза на монитор. Как он и ожидал, на картинке уже не было ни Ника, ни Деб. Был там Борис Калягин, корреспондент ТАСС в Соединенных Штатах. Одет он был в прекрасно сидящий и явно недешевый костюм; скромный, но модный галстук четко выделялся на фоне белоснежной рубашки. И занимался он тем, что на всякий случай «закруглял» явно слабенький репортаж:

— Да, по-разному складываются судьбы воинов-интернационалистов. Но давайте пожелаем всем им счастья, покоя и благополучия. Мы прощаемся с дружной семьей Маккензи и с вами, наши дорогие телезрители. До новых встреч!

— Снято,— говорит оператор, снимая с плеча камеру и неся ее к машине.— Как со звуком?

— Шикарно,—отвечает ему техник.— Наши дорогие телезрители будут в полном восторге. Как ты думаешь, нам на излете тяжелого трудового дня соотечественник выпить предложит?

Словно расслышав его слова, Ник, оставив Калягина, подошел к машине:

— Ребят, давайте бросайте тут все и в дом. Кофе там, может еще чего... Перекусим, водочки выпьем.

— Ну и благосостояние у тебя! — удивляется техник, проворно выскакивая из машины.— Даже водка есть! Она же стоит тут чуть дешевле обогащенного урана.

— Я же знал, что вы подъедете! — улыбается Ник.— Шиканул на этот случай. 

— Это правильно,— заметил оператор.

Кстати, техник, страдающий пессимизмом и излиш­ним критиканством, ошибся. Сюжет тот прошел по ЦТ дважды. Конечно, сокращенный, конечно, мельком, но все-таки прошел. Только Серега его так и не увидел.

Ник провел гостей в дом, за который еще должен был платить в течение десятка лет. Домик был стандартный, но американский. А это предполагало пару этажей, холл, который тут принято считать уютным, то есть имеющим в наборе журнальный столик, камин, бар, мягкую мебель и палас. Присутствовала также витиеватая лесенка на второй этаж, где, уж конечно, одна из комнат предназ­началась первому ребенку, другая — второму, которого пока позволить себе нельзя, а третья — родителям. За неимением второго ребенка, пустующая спальня счита­лась «комнатой для гостей», но до сих пор там еще никто не жил. Несмотря на это, почему-то именно комната для гостей вселяла в Ника глубокое удовлетворение, и обыч­но, рассказывая о своем доме, он начинал именно с нее. Кстати, расстраивался, если не встречал должного восхи­щения в слушателе.

Пока гости рассаживались, и Ник, радуясь своему положению настоящего хозяина настоящего дома, спра­шивал, кому что налить, Деб «суетилась по хозяйству». То есть выкладывала в пять тарелок пять закусок из пяти приобретенных в супермаркете пакетов. Таким образом, стол оказался облагорожен несколькими банками пива, вазочкой со льдом, огромной бутылкой «Смирновской», которую, впрочем, почти не тронули, сыром, ветчинкой, орешками, салатом и маслинами.

Шика со «Смирновской» не получилось. Калягин пить отказался наотрез, за ним, скрепя сердце помотал голо­вой и оператор. Ник к тому времени уже плеснул в два стакана и почти с мольбой взглянул на техника. Тот посомневался мгновение, но потом решил не обижать парня и, рискнув выговором, кивнул. А чтобы больше об этом не думать, тут же чокнулся с Ником да и махнул свои сто грамм залпом, закусив маслинкой. Ник последо­вал его примеру. Но не оттого, что так привык. Так он как раз отвык и предпочитал пить по-американски, лишь пригубливая свою порцию. Просто не хотелось, чтобы все подумали, что он корчит из себя американца. Хлоп­нул, в закуске тоже отдал предпочтение маслинкам и слегка «потеплел».

Отпустило напряжение от съемки, Деб уютно сидела рядом, разговор, плавно перетекая с английского на рус­ский, плелся своим чередом. Ник протянул к секретеру руку и достал тоненький альбом для фотографий:

— Это наш общий,— сказал он.— Видите, как мало еще...

И протянул его гостям:

— Вот это я, когда в Америку прилетел.

На фотографии был запечатлен изможденный подрос­ток, больше похожий на индийца, с темной кожей и звери­ным взглядом исподлобья. Корреспондент недоверчиво посмотрел на Ника: здоровый, веселый, обаятельный — он не был даже отдаленно похож на свою фотографию.