— Тебе в самом деле надо научиться сдерживать себя, старина. На твоем лице можно читать, как в книге.

— Может быть, морду ему набить? — пробормотал Макс. — Или последовать твоему совету и сдержаться?

— Я не шучу, — строго произнес Фердинанд. — Тебе надо быть осторожнее. Теперь не только неграмотные крестьяне поддерживают партию национал-социалистов. В университете я узнал, что большинство студентов, которым я читал курс права, голосовали на выборах за нацистов. Их электорат стойкий, убежденный, и я не дам гарантий, что Гитлер не станет нашим следующим канцлером. Франц фон Папен [34] — плохой политик, дилетант-реакционер, который думает, что приручит нацистов, заключая с ними соглашение. Я не знаю, чего у него больше: наивности или тупости. Когда ты садишься обедать за одним столом с дьяволом, надо запастись очень длинной ложкой.

— Да этот Гитлер просто шарлатан! Шут гороховый! Он ведет себя словно эпилептик. Его речи сотканы из пламенных тезисов и антитезисов. Ты же сам видишь, что его воспринимают не слишком серьезно. Нацисты потеряли около двух миллионов голосов. Говорят, что вся эта кухня варится в салоне отеля «Кайзерхоф». Его партия увязла в долгах, она на грани развала. Сам скоро увидишь, как все это превратится в дурной сон.

— Ты попал в ловушку своих оптимистических заблуждений. Нет никакого стабильного большинства. Вся страна находится на распутье. Большинство не может плыть на глазок, без компаса, а Гитлер как раз обещает всем работу и восстановление порядка. Маленький австрийский ефрейтор провозглашает войну, чтобы вернуть униженной Германии гордость и экономическую политику, которая привлечет инвесторов. У него только два слова на языке — «единство народа». Его мечта — большая коллективная авантюра, которая маячит на горизонте. Германия — страна не индивидуалистов, быть индивидуалистом для многих невыносимо. Промышленные магнаты финансируют его, а пропаганда сделает остальное. Он имеет гипнотическое влияние на массы. Те, кто видел его вблизи, говорят, что его взгляд пронзает насквозь.

— Да ладно тебе, Фердинанд! — улыбнулся Макс. — Тебя послушать, так он сущий волшебник.

— Не стоит недооценивать этого человека, как делают многие наши соотечественники. Ни его, ни тех, кто его окружает. Это очень большая ошибка. Совершенно идиотская и преступная.

Макс был захвачен пылом, который исходил от обычно беззаботного Фердинанда. До сих пор он не видел такого серьезного лица, такой драматической страсти в своем друге. Он хотел закончить разговор на шутливой ноте, как обычно поступал в таких случаях, но ни одна шутка не пришла ему на ум. С чувством неловкости он опустошил свой стакан с теплым муссом.

В камине горел огонь, время от времени потрескивая. Сара истуканом сидела на табурете, позволяя теплу растопить напряжение в плечах. На улице шел снег. Тяжелый и влажный, он прилипал, соскальзывал с окон, засыпал лужайки, отяжелял лапы елей, которые печально склонялись к земле. Двойные двери библиотеки выходили в зимний сад, где несколько скрытых ламп освещали пальмовые ветви. Как всегда, Сара чутко прислушивалась к малейшему звуку на тот случай, если ее позовут проснувшиеся дети. В тот воскресный вечер она отпустила няню, и тяжелое чувство беспокойства напрягало нервы.

— Вы такая молчаливая сегодня, — заметила Софья Ашенгер, кладя на колени вышивку, над которой трудилась. — Да что с вами, девочки? Я никогда не видела вас в таком настроении.

Черные кудри заслоняли ее кукольное личико каждый раз, когда она наклонялась за одним из пирожных, изготовленных в пекарне «Мирике». Выйдя замуж за Мило, она перестала работать у Сары секретарем, и теперь две молодые женщины стали подругами. Откусив кусок, Софья посмотрела вокруг, но в ответ услышала какой-то неопределенный шепот.

Сара унаследовала от матери, талантливой пианистки, способность собирать вокруг себя знакомых, которые приходили слушать музыку, разговаривать об искусстве, литературе или просто блистать умом.

Традиции берлинских салонов, заложенные именно еврейскими женщинами еще в XVIII веке, понемногу устаревали, но влиятельные дамы продолжали регулярно приглашать гостей, которые любили погреться в лучах авторитета хозяйки дома. В то воскресенье Сару окружали несколько близких подруг.

— Слишком уж невыносимая атмосфера, — вздохнула Шарлотта Хеффнер, долговязая журналистка, которая вела популярную светскую хронику. — Я не могу выносить эти каждодневные страдания.

— Ты чересчур чувствительна, — сказала Софья.

— Я человечна, вот и все. Как ты можешь спокойно видеть этих несчастных с табличкой «Ищу работу» на шее, которые продают себя, словно скотину. Ко мне в дверь как-то позвонили безработные, чтобы попросить остатки ужина. В Берлине закрывают школы и больницы, потому что город не может их субсидировать. Несчастных бедняков вышвыривают из домов и селят в ночлежках вокруг озер не так далеко отсюда. Там они умирают с голоду, напоминаю вам!

— Во время большевистской революции тоже умирали с голоду, — сухо заметила Софья.

— Никто не отрицает этого. Просто я не вижу причин, чтобы страдания немцев заслуживали меньше сочувствия. Даже если мы когда-то были с вами врагами.

Софья сжала губы и вернулась к вышивке.

— Вы заметили, как много теперь стало мужчин на улицах? — спросила Мариетта Айзеншахт. — Они ходят по паркам, сгоняют стариков с их любимых скамеек и играют в карты весь день напролет. Город становится гигантским притоном.

— Лишь бы не дрались, — проговорила Шарлотта. — Коммунисты и нацисты сталкиваются друг с другом в рабочих кварталах. Каждый день в газетах публикуют некрологи о смертях. В воздухе постоянно ощущаются опасность и угрозы. Я была в Лондоне и Париже. Даже если у них ситуация серьезна, могу вас уверить: по сравнению с нашей страной там сущий рай, — заключила она, кинув испытующий взгляд на Мариетту.