По обоюдному согласию, сестра и брат продали дом в Дахлеме. Для себя Макс приобрел квартиру в городе. Ему понадобилось время, чтобы подыскать в большом доме с современным фасадом апартаменты, окна которых выходили во внешний двор, достаточно просторные и необычные, чтобы он чувствовал себя уютно. Несмотря на несколько предметов инкрустированной мебели, которые напомнили ему детство, живописные картины его друзей-художников, в жилище Макса сохранялась атмосфера минимализма. Получив приличное наследство, приумноженное его отцом путем инвестиций в недвижимость, Макс, как признанный мэтр фотографии, был и сам по себе достаточно обеспеченным человеком. Его работы, раскупаемые коллекционерами, можно было встретить во всех странах мира. Имея право воспроизводства этих работ, Макс мог больше не испытывать судьбу. «Макс, ты стал очень солидным мужчиной, — пошутил Фердинанд, когда они вместе пили шампанское и курили сигары, потом хитро добавил: — Только бы ты не стал скучным».

Тогда Макс пустился путешествовать. Несколько месяцев он провел в Нью-Йорке, работая для «Vogue». Художественный директор оценил смелость его композиций, игру света и тени. Хозяин журнала Эдвард Штейхен, со своей стороны, говорил ему о трех критериях, которые всегда должны присутствовать при фотографировании моделей: «отличие, элегантность и шик». Макс же, отказываясь от слишком статичного ригоризма, добавлял в снимки душу. Но больше всего он любил работать над портретной съемкой, к которой подходил как к таинству. Небольшой лучик света на них мог подчеркнуть как неопределенную печаль на слишком красивом женском лице, так и страх ученого-атеиста перед неизбежностью смерти…

Жестом руки Макс смел с поверхности письменного стола клочки глянцевой фотобумаги, осколки стекловолокна, при помощи которого рассеивал свет, когда делал рекламные снимки одежды. Необходимо было восстановить фотографию Ксении. Это был один из первых ее снимков — влажные волосы, лицо без макияжа, расстегнутая мужская рубашка, которая приоткрывала грудь. Почему она не ответила? Когда Макс получил назад свое собственное письмо с перечеркивающим весь конверт штампом «Адресат выбыл», он перестал писать. Теперь, роясь среди перевернутых ящиков, Макс думал, что поступил как трус. Он должен был вести поиски более основательно, даже когда фотографии Ксении стали исчезать из журналов. Впрочем, в этом ему помешала внезапная смерть отца и повседневная жизненная рутина.

Зазвонил телефон.

— Макс, это ты? — спросил Фердинанд дрожащим повышенным голосом, чтобы его было слышно.

— Я, кто же еще? — раздраженно ответил он. — А кого ты надеялся услышать? Если только, конечно, мои милые гости не решили поиграть в телефонистов во время своего небольшого визита.

На другом конце замолчали. Макс услышал в трубке звуки, напоминающие крик.

— Я ничего не понял из того, что ты говорил. Можешь повторить?

— На мою студию совершили налет. Я сейчас стою посреди обломков. Ты ведь знаешь их методы? Мне еще повезло, что меня не застали дома. Они бы без колебаний стерли меня в порошок. Полагаю, что заслужил право на высадку дружеского десанта, — пошутил он в конце.

— Они уничтожили твои негативы? — обеспокоенно спросил Фердинанд.

— Слава богу, нет. А что касается всего остального, то моего секретаря завтра утром хватит удар. А что там у вас происходит? Я тебя еле слышу.

— Так ты не в курсе? Рейхстаг пылает. Говорят, что его подожгли коммунисты.

Сара не спала всю ночь. На рассвете, когда первые лучи солнца стали пробиваться сквозь неплотно задернутые занавески, она соскользнула с кровати, стараясь не разбудить Виктора. Глянула на себя в зеркало ванной комнаты и пришла в ужас от своего помятого вида. Приняв ванну, она тщательно наложила макияж, выбрав для губ ярко-красную помаду, подходящую под ее муслиновую блузку. Увидев, что юбка от шерстяного с шелком костюма слишком свободна в поясе, Сара состроила недовольную мину. Она опять похудела, что было неудивительно — заботы последнего времени заставили ее потерять аппетит.

— Ты уже собралась? — сонно спросил Виктор, появившись в дверях в застегнутой пижаме, поверх которой был наброшен домашний халат.

Его мятое лицо и заспанные глаза делали его беспомощным как никогда. При его виде у Сары сжалось сердце.

— Извини, что разбудила, дорогой, но я так и не смогла заснуть. Хочу поехать на работу. Не знаю, что ожидает нас сегодня. День рискует быть тяжелым.

— Тебе нельзя отправляться туда одной. Я провожу тебя.

— Это абсурд, Виктор. У тебя лекции в университете, да и потом я не одна. У меня есть шофер.

— Лучше бы тебе вообще остаться дома, Сара, — настаивал он, хмуря брови. — Я просил тебя об этом много раз. Почему ты меня не слушаешь?

Супруга нежно погладила его по щеке.

— Не беспокойся. Я предупредила служащих, что мы переживаем непростые времена, и даже отпустила в отпуск тех, кто боится выходить из дома. Однако не может быть и речи о том, чтобы я сама покинула их, когда нацисты призвали к бойкоту еврейских магазинов. Это будет трусость, которой я никогда себе не прощу, — сказала она с решительным видом, перед тем как подняться на цыпочки и поцеловать мужа. — Пойду попробую позавтракать. Силы мне сегодня понадобятся. Уверена, что наша милая Симона наготовила на завтрак целую кучу еды и не отпустит меня, пока на столе не останется пустая тарелка.

Сара старалась шутить, но ее голос звучал фальшиво. Она отвернулась, чтобы приколоть к отвороту блузки подаренную отцом на совершеннолетие брошь из аметистов и турмалина в форме пиона — эмблемы их торгового дома. Видя, что ее руки дрожат, Виктор помог ей.

Ночью нацисты обклеили все афишные тумбы призывами бойкотировать торговые точки, хозяевами которых были евреи. На рекламных афишах спектаклей в кабаре, последнего фильма с участием Греты Гарбо, на листовках с призывами собирать пожертвования в пользу мерзнущих зимой бедняков можно было прочитать: «Евреи всего мира хотят уничтожить Германию. Немцы, боритесь! Не покупайте у евреев!»