Уставшая Ксения положила дрожащую руку на лоб.

— Прошу прощения, но иногда она выводит меня из себя.

— Она еще очень молоденькая, — пробормотала няня. — Ей тяжело.

— Можно подумать, мне легко, — сухо заметила Ксения.

— Ты сильная.

Ксения прикусила губу, чтобы не отвечать. Кирилл пожирал ее глазами, и она не хотела пугать его еще больше, чем только что происшедшая ссора. «Ты сильная…» Сколько раз она слышала эту опустошительную фразу, которая смахивала на комплимент? Именно эти слова признательно шептала ей мать, когда лежала с высокой температурой в грязной комнате в донской станице, где по полу бегали тараканы. «Ты сильная…» Именно с этими словами дядя Саша бросил их на одесской пристани в самое трудное время, решив продолжать сражаться за родину, в то время как вся его семья готовилась отправиться в неизвестность, в смерть. Эти проклятые слова преследовали ее, но Ксения гнала прочь подобные мысли, всякий раз сжимавшие ей горло. «Ты сильная… Ты поймешь, как преодолевать препятствия, от тебя можно все требовать, ты все вынесешь».

Она снова села за стол и начала есть суп.

Прошло двое суток, с тех пор как Маша исчезла из дома. Нянюшка лишилась сна. С красными от недосыпания глазами она все время бормотала молитвы. Кирилл, нигде не задерживаясь, бегом возвращался из школы в надежде застать сестру дома, и его лицо бледнело всякий раз, когда он узнавал, что от нее по-прежнему нет вестей. Что касается Ксении, то ее раздирали гнев и обида. Она тоже плохо спала, урывая каждую ночь немного времени для сна, за которое не успевала отдохнуть. Она раздумывала, не отправиться ли ей в комиссариат, чтобы сообщить об исчезновении младшей сестры, но не хотела лишний раз привлекать к себе внимание властей. Как всякий эмигрант, она боялась полиции, даже будучи ни в чем не виноватой.

Она бегала по кварталу вдоль и поперек, наводя справки у подруг Маши, но безуспешно. То ли ей лгали по непонятной причине, то ли молодая девушка всерьез решила исчезнуть, чтобы преподать урок старшей сестре. В школе преподаватели тоже ничего не знали. Даже Илья Антонович не видел ее, хотя раньше сестра любила заходить к нему в лавку, потому что он всегда угощал ее карамельками «Москва», которые напоминали ей о детстве. Краснея, Ксения стыдилась попросить помощи, словно только она была во всем виновата. Она считала поступок Маши эгоистичным. Еще хуже было признать, что она обижена. Несмотря на их регулярные размолвки, сестры всегда уважали друг друга. Отношение Маши теперь казалось Ксении безответственным и несправедливым.

Закончив рабочий день, Ксения обедала в компании с Кириллом. Им снова включили электричество, и это придало мансарде более веселый вид. Мальчик ел молча, не поднимая глаз. Сидя на кровати, няня вышивала крестиком на длинных матерчатых лентах. С тех пор как исчезла Маша, она совсем потеряла аппетит. Щеки ее впали, темные зрачки блестели, словно булавочные головки. Ксения, переживавшая за ее здоровье, требовала, чтобы нянюшка хотя бы пила сладкий черный чай. Тишина становилась невыносимой.

— Я пойду искать ее на Монпарнас, — вдруг сказала Ксения.

— Прямо сейчас? — испуганно спросила няня. — Ты не можешь идти одна.

— Почему нет? Я встречала людей намного опаснее, чем пьяные художники. Она наверняка где-то там. Это место ее грез. Уверена, у нее там есть приятельницы, о которых она нам никогда не рассказывала и у которых нашла пристанище.

Глаза няни наполнились слезами, она подперла щеку рукой.

— Не знаю почему, но она была такая несчастная последнее время. Иногда по ночам я слышала, как она плачет. Что, если она…

— Ну нет! — перебила Ксения, зная, как была потрясена няня самоубийством одного из соседей, которое случилось несколько недель назад. — Она слишком себя любит. Ладно, ложитесь спать без меня. Я вернусь поздно.

— Может, Василий Борисович пойдет с тобой? — со слезами на глазах спросила старуха.

— Он работает, нянюшка. И днем и ночью. Как и все мы. Держу пари, что Маша сейчас просто развлекается и будет сердиться, увидев, как я испорчу ей веселье. Будь спокойным, мой ангел, — добавила она, наклоняясь, чтобы поцеловать брата. — Я приволоку паршивку домой за шиворот, вот увидите.

Ксения вышла из комнаты с улыбкой, которая исчезла сразу же, как только она закрыла за собой дверь. Конечно, она лгала — она тоже боялась худшего. Несмотря на всю браваду, Маша была еще ребенком и вполне могла попасть под влияние плохого мужчины, быть соблазненной или даже изнасилованной. Только бы она не бросилась на шею первому встречному, чтобы доказать своей сестре, что она тоже взрослая, чтобы та не относилась к ней как к ребенку. А может, она просто боялась вернуться домой, понимая, что совершила глупость?

На Париж опускались сумерки. Лунный диск освещал утыканные трубами крыши домов. Улицы пахли распускающейся на балконах кирпичных домов геранью. На ветках каштанов набухали почки. Теплый воздух придавал таинственность парижской весне, которая пьянила и настраивала на оптимистический лад. «Опять обман, всегда и везде», — думала Ксения, ускоряя шаг.

Кафе «Ротонда» не испытывало недостатка в клиентах. В полном зале, стены которого были сплошь украшены подаренными хозяину картинами, кричали, жестикулировали, спорили с невероятным пылом едва ли не на всех языках мира. Художники и поэты, скульпторы и декораторы, таланты и бездарности — кто шумно и весело, кто задушевным полушепотом — общались друг с другом, сидя за маленькими, стоящими вплотную столиками среди воздушных шариков и чашек с кофе.