София Д`Отремон приблизилась к Ренато, бледная, дрожащая, словно увидела наконец то несчастье, которого так опасалась; но Ренато улыбался… улыбался новой для него улыбкой: вызывающей, досадной, почти агрессивной, когда объяснил:

– Я должен объявить всем большую новость: Моника и Хуан решили пожениться, и сделают это немедленно. Немедленно!

– Ренато, прошу тебя…

– Больше ни слова этой ночью, дорогая, – гневно отрезал Ренато мольбы Айме. – Нам необходимо отдохнуть и поспать. Завтра будет ужасный день… Завтра утром будет свадьба. У меня тоже есть сильное желание, чтобы завтра они уехали отсюда.

– Но…

– Никаких но. Они не возражают, не отвечают, принимают крест – разумное следствие совершенного греха… Или ты не думаешь, что это грех? Думаешь, я должен рукоплескать отсутствию уважения к дому матери? Прости меня… Я знаю, что речь о твоей сестре, а ты должна чувствовать себя так, будто сделала это сама. Чувствуешь это, правда, дорогая? Поэтому отгони эту мысль и не думай больше об этом. Я делаю это, как должен делать любой уважающий себя человек, освобождающийся от родственных обязательств. Никто не виноват в своих действиях, и несчастен тот, чьи действия обернутся когда-нибудь против него…!

Почти волочимая Ренато, остановившись перед дверью крыла дома, предназначенного для счастья и любви, Айме напрасно искала слова и выражения. С этого момента она поверила, что живет в кошмаре. Ренато вдруг стал другим человеком: отдалившимся, холодным, резким, и в то же время властным, недоверчивым, агрессивным, словно каждый раз ожидал получить удар в спину, словно кто-то разлил по его венам тончайший отравляющий яд. Он очень пристально посмотрел на нее свирепым вопрошающим взглядом, а затем улыбнулся… улыбнулся холодно и сдержанно, наихудшим из всех упреков, оскорблений и криков…

– Ренато… – умоляла Айме в смертельном беспокойстве.

– Зайди и не мешай меня… Мне еще многое нужно сделать. – резко приказал Ренато, слегка подтолкнув ее и закрыл дверь на ключ.

– Ренато… Ренато…! Что ты делаешь? – испугалась Айме. – Ренато… Ренато…!

– Сынок, почему ты запер дверь? – спросила София, приблизилась, встревоженная и нерешительная. – Там за дверью Айме?

– Конечно Айме, мама. А теперь, если ты позволишь…

– Нет, подожди секунду. Я хочу узнать, что произошло. Я требую, настаиваю. Почему ты так сказал о свадьбе, которая тебя не касается? Почему обращаешься так с Айме? Почему ведешь себя как обезумевший?

– Возможно потому, что хочу добраться до цели… Не спрашивай слишком много, мать.

– Что он сделал тебе, Ренато? – встревожилась София. – Я уверена, совершенно уверена… Удар, который тебя больше всего может ранить – это то, что он должен уехать…

– Мой брат Хуан? – вызывающе прервал Ренато.

– Ренато! – не на шутку встревожилась София.

– Мой брат Хуан, мама… Скажи же наконец, договаривай… И скажи мне все, что чувствуешь, думаешь, хочешь крикнуть, что сдерживала все эти годы. Скажи, что он ненавидит меня, справедливо ненавидит за это, потому что он мой брат и понимает, что мне было предоставлено достаточно бумаг и подписей, чтобы у меня было все, пока у него не было ничего. Скажи это, мама, скажи…!

– Не было никаких бумаг, никаких подписей… была разница в жизни: моей, откровенной, достойной, незапятнанной; эта женщина дала в наш дом Д`Отремон ублюдка… говорю ублюдка, проклятого сына, плод измены и позора этой подлой и низкой распутницы, как подлое и низкое должно быть сердце этого мужчины, который тебя ранил…!

– Он не ранил меня, мама.

– Как это не ранил? В таком случае, почему ты так взбудоражен? Почему так важно, чтобы Моника…? Ренато, сынок, скажи мне правду, всю правду!

– Правда – то, что ты слышала, и она не может быть другой. Что ты думаешь, мама, во что веришь? Полагаешь, что если бы были подозрения, то она стояла бы за этой дверью живой? Ни он, ни она не сбегут от жизни, мама. Поэтому эта свадьба – моя гарантия… Поэтому я хочу поженить их собственноручно, немедленно, как можно скорее… Увидеть на лице жены улыбку счастья, когда сестра пойдет к алтарю… Я уже все знаю, мама, и также знаю, куда пойду. Я предупрежу всех, кто следит за границами, чтобы охраняли все пути в долине, чтобы установили порядок пропуска и задержания тех, кто входит и выходит. Хуан Дьявол не сбежит отсюда, не соединившись навсегда с Моникой де Мольнар, пока их не свяжет пожизненно судья и священнослужитель, пока он не выполнит обязательств, пока я не удостоверюсь, что она и только она могла продавать себя, быть портовой шлюхой, ожидающей моряков…

– Ренато… сынок…!

София Д`Отремон сделала несколько шагов к Ренато, словно хотела удержать его, но его не сдержал голос, жесты, он удалялся быстро и решительно. София была в нерешительности, смотрела на дверь спальни, в которой Ренато запер Айме… Долгое время она, казалось, боролась сама с собой и перед тем, как уйти, угрожающе проговорила, словно ее сотрясало непреодолимое чувство жестокости:

– Берегись! Берегись, если ты запятнаешь имя моего сына!

Айме упала на маленький атласный диван, расположенный рядом с кроватью. Напрасно она трясла запертую дверь, напрасно пыталась услышать через щель… Она лишь видела удаляющиеся шаги, разговор матери и сына, и теперь ее охватило воспоминание обо всем случившемся, словно к груди приставили кинжал. Она вновь ощутила, как ее тащит Ренато; словно в водовороте, в сцене кошмарного сна перед глазами проскакивали знакомые лица: Моники, Ренато, Хуана… Хуана больше всего… Хуана, любимого и ненавистного, пугающего и желанного, и от этого воспоминания в ней закипела кровь…