– Я не играю в азартные игры, – безразлично ответил Мурад.

– С игры деньги идут на общак, – говорил тот.

Мурад не совсем понимал, о чём речь, но утвердительно отказался. Тогда тот, дружелюбно располагающим голосом начал с ним разговор:

– Зовут меня дядя Миша, я – старый карманник, и меня знают в определённых кругах, а ты кто такой? Говорят, за тяжёленькое попал.

– В каком смысле? – поинтересовался Мурад.

– Ну, по мокрой статье, а она на пятнадцать лет тянет. Поэтому не бычь, а учись с людьми общаться.

– Меня зовут Мурад, а общаться по-человечески я умею.

– Имя твоё пустой звук, тебе ещё надо показать себя. Ты тёмная лошадка в этой жизни, – продолжал просвещать его дядя Миша.

От него веяло тёмной энергией, и Мурад чувствовал средоточие зла, спрятанное за любезными словами.

Вечером долго не мог уснуть. Пытался понять, что стало ключевым в таком повороте его судьбы, и найти виноватых кроме себя, он не мог. Со стороны представлялась прежняя жизнь, и он начал «пересматривать» былые годы, чтобы понять ошибки в своём отношении к жизни.

Дядя Миша думал, что Мурад спит, и тихонько общался с кем-то:

– Фархад, он не ведётся на игру, придётся спровоцировать. Ну, ты знаешь сценарий..

Завуалированный разговор не оставлял сомнений в том, что ему готовят неприятности. Мурад точно знал, что речь идёт о нём. Появившийся несколько лет назад дар читать мысли и намерения людей, которые способствуют против него, работал безотказно. Чутьё подсказывало, кто затевает недоброе.

Во время прогулки ему наступил на ногу Фархад, которого все уважали в камере, и громко возмущался:

– Ты что, совсем обнаглел, по ногам топчешься, безмозглый баран.

Мурад разбирался в вопросах провоцирования и нанёс удар в челюсть этому Фархаду. Все опешили от такого развития событий. Кинулись отряхивать упавшего авторитета. Тот показывал жест Мураду, проведя ребром ладони себе по шее и указывая на него. В окружении своих подручных Фархад был недосягаем. Боковым зрением Мурад увидел блеснувшую заточку в руках дяди Миши и нанёс ему два удара по голове и один по руке, выбивая заточку, про которую тот забыл после нокдауна.

– Какой ты коварный, дядя Миша, – иронизировал Мурад и влепил ему ещё одну увесистую оплеуху.

Все оцепенели.

– Фраер оказался с гонором, – кто-то роптал среди сбившихся вокруг Фархада арестантов.

Ворвался конвой «как раз вовремя», и Мурада увели закованного в наручники.

Саидов нервно постукивал ручкой по столу:

– Это начало твоих неприятностей. Твоя гордость тебе не поможет. Уведите этого упрямца.

Мурад снова оказался в камере с таджиком и уже обычным, без лишней суеты, поведением неспеша улёгся на кровать. Таджик, перебирая чётки, читал молитву.

– Как в свои пенаты вернулся, – подумал Мурад, – человек и вправду ко всему привыкает. Дай пищу и покоя, этого вполне достаточно для жизни здесь.

Наступило затишье, никаких провокаций не последовало. Никто ничего не писал в их камеру. Тишина ещё хуже провокаций. Мурад узрел, что ожидание чего-то плохого хуже, чем сами события переносятся.

Прошёл месяц. Мурада никто не вызывал. Он стал читать книги. Сшил из куртки таджика лапы и стал обучать его боксу.

Дни летели с этого дня с пользой для духа и ума.

Саидов слушал доклад оперативников:

– Какой-то он железобетонный, этот подозреваемый. Не обращается с просьбами и не жалуется как другие на еду и содержание.

– Что таджик? – спросил майор.

– Да он туповатый. Ничего не может выяснить в разговорах с этим Мурадом. Сшили лапы и боксируют на прогулке.

– Лапы изъять, а таджика перевести, – отдал распоряжение майор.

Потянулись дни в одиночестве. Даже книги изъяли у Мурада, чтобы психологически лишить его отдушины.

Прошли три месяца пребывания Мурада в застенках. Он осознал многое и обдумывал, как жить, если жизнь ему даст ещё один шанс. Чувство было такое, что всё закончится хорошо для него, и он жил этим каждый последующий день.

Вызвали в коридор, одели наручники и сопроводили в здание прокуратуры. В кабинете был один седовласый полковник. Лицо его было волевым с приветливыми глазами.

– Заходи, располагайся на стул, – спокойно пригласил половник.

Конвой отправил за двери, и они остались наедине. Полковник налил чай и пододвинул Мураду чашку, затем вазу с конфетами: