Харальд приподнялся, сцапал питье своей огромной лапищей, полностью осушил кружку в четыре глотка, крякнул, и ахнул ей об пол - только осколки полетели:

– Вот теперь - хоть в ад. Всем выйти вон, кроме советника, стряпчего, Преподобного и тебя!.. Как там?... Алеф, да?
– король воззрился на Олафа, отчего у последнего подкосились ноги.

– О-олаф, ваше величество.

– Олаф. Вот. Ты тоже остаешься. И позовите кто-нибудь шута!

Слуги вышли, лекарь предварительно смешал еще какое-то зелье, поставил на огонь, и тоже покинул помещение.

– Можете начинать. У меня все готово.
– стряпчий снял плащ, под которым обнаружилась богато вышитая рубаха, повесил его на стул, и вытащил из-за пазухи исписанный пергамент, перо и небольшую изящную чернильницу, - Осталось только поставить подпись и печать.

– Хорошо. Преподобный, начинай!

Хельги, снова почувствовавший себя на коне, подошел к королю, извлек откуда-то из недр рясы небольшую черную книжечку с виселицей на обложке и ножичек с костяной рукоятью. Ножичек он положил на кровать, а книжечку открыл, нашел необходимую страницу и начал громогласно и с помпой зачитывать:

– Именем господа нашего, Всесоздавшего, и Сына его, за наши грехи повешенного, и Дыхания святого, мир наполнившего...

– Не стой столбом. Подойди.
– прошептал стряпчий на ухо Олафу.

– ...И как Господь сотворил всех нас детьми своими, пусть сделает он Олафа, сына...
– Отче запнулся, - Как звали твоего отца?

– Трюггви, ваше преподобие.

– ...сделает Олафа, сына Трюггви, сыном Харальда, сына Фрейвара. Кровь Харальда Веселого станет пусть кровью Олафа, а кровь Олафа пусть в землю уйдет, потому что он простолюдин.
– к концу проповеди Преподобный немного выдохся, и на эффектную концовку его не хватило, - Аминь.
– Преподобный осенил себя висельным знамением (одел на шею воображаемую петлю, затянул ее и изобразил удушье, - Дай руку.
– обратился после этого Отче к Олафу.

Олаф повиновался:

– А заче... ААА!!!
– Хельги от души полоснул ножичком по ладони Олафа.

– Ваше величество?...
– Харальд протянул руку Преподобному, и тот сделал надрез.
– Теперь возьмите друг друга за руки и держите.

– Долго?.. У меня дела еще.

– Минуты хватит.
– преподобный поморщился от такого неуважения к обрядам.

Скрипнула дверь.

– Я ничего не пропустил?
– в опочивальню просунул голову некто с выбеленным лицом. Этот некто носил колпак с бубенчиками, которые забавно позвякивали при каждом движении.

– Заходи, старина.
– Харальд вымученно улыбнулся, - Тебя-то мы и ждали.

– О-о-о, бедный, бе-едный, бе-е-едный король Харальд!
– войдя, заблеял напыщенно-трагическим голосом шут, - Сколько раз предупреждал я тебя? Сколько раз говорил, что вино, женщины и неумеренность в еде доведут тебя до гибели?.. Сколько?..

– Нисколько.

– ...Ну да, ты прав.
– ответил, после мига раздумий шут, - Я, к счастью, не заражен ханжеством в той же степени, что и Преподобный.

Отче попытался испепелить шута взглядом.

– Впр-р-рочем, мы-то знаем, что преподобный - наш человек, и не чурается выпивки.
– Шут подмигнул Харальду, - Даже несмотря на заповедь "не пий". Или ты, Хельги, пьешь по ночам, в темноте, пока Всесоздавший не видит?

– К твоему сведению, - напыщенно ответил Преподобный, глядя на шута сверху вниз, - Заповедь звучит как "Не пий вина". Про пиво Всесоздавший ничего не говорил.
– Хельги повернулся к Харальду, - Закончен обряд, ваше величество. Теперь этот... Олаф - сын ваш есмь. Надежда моя на то, что решение ваше королевское было правильное...

– Твое дело, Преподобный - чесать языком, а не думать над делами короля. Пшел вон!

Хельги удалился, всем видом давая понять, что его ужасно оскорбили.

– Руку, наверное, уже можно отпустить.
– заметил советник, стоящий поодаль от постели.

– Да, точно.
– опомнился Харальд, и бросил руку Олафа, который разу сделал пару шагов назад и застыл в полупоклоне, - Стряпчий! Давай сюда свои грамоты.

После того, как все было закончено, подписи и печати в документе, подтверждающем усыновление, были проставлены, король отослал стряпчего домой. В опочивальне остались, как догадался Олаф, лишь самые приближенные к трону особы.

Короля снова начало лихорадить, и он осушил котелок с лекарским зельем.

– Подойдите ближе.

Олаф, советник и шут приблизились к постели умирающего короля.

Харальд упал на подушки и заговорил, тяжело дыша:

– Теперь ты мой сын, Олаф. Сейчас я умру, нет времени долго говорить. Тебя коронуют сразу же, как я перестану дышать. Благородные просто позеленеют от злости.
– Харальд улыбался, лежа на смертном одре, и смотреть на это было жутковато.

– Ваше величество...
– умоляюще проблеял Олаф, - Не надо меня. Ну какой из меня король?... Я же крестьянин, не благородный... Я даже не богатый! Я же не умею королем быть!..
– хотя Олаф иногда и мечтал о королевской власти, сейчас, стоя у постели умирающего короля, он паниковал, как никогда раньше.