— София, это безумие…

— Правда? Я сумасшедшая? Просто безумная девушка, запертая в больнице и выплескивающая свою агрессию на тебя? Я вижу вещи, которых на самом деле нет? Как я могу знать, что происходит, когда я заперта здесь?

Она запрокидывает голову назад и снова смеется своим устрашающим смехом, затем резко опускает голову вниз, ее глаза пылают, словно два холодных сапфира, оказывающих свое давление на меня.

— Мы с тобой похожи, Айсис. Но мы также и отличаемся. Ты уходишь. Ты здорова. Ты нормальная, и можешь бегать, прыгать, оставаться с ночевкой у друзей, мечтать, ходить в школу, поступить в колледж, и делать все то, что делают обычные девушки. Потому что ты — обычная. Или ты особенная? Может, только особенные девушки делаю все эти вещи, а я нормальная? Нет. Не отвечай на это. Я совершенно ненормальная. Я дефектная. Ты только притворяешься дефектной, а я ей являюсь на самом деле. Так что вперед! Повтори мне еще раз свою притворно-скромную фигню. Давай!

В кои-то веки я молчу. Никакие остроумные ответы не проносятся в моей голове. Никаких возражений, никаких шуток. Все, что я могу делать — просто сжимать кулаки и дрожать.

— Мда, так я и думала, — улыбается София. — А теперь уходи, пока меня на тебя не вырвало.

Я подхожу к двери и оборачиваюсь. София следит за каждым моим шагом, ее тошнотворная улыбка не увядает. Но я не могу оставить все как есть. Она мне нравится. Такая, какая есть. Серьезно.

— После операции ты тоже будешь нормальной. И мы должны… если ты не будешь по-прежнему меня ненавидеть, мы должны пойти… по магазинам. Выпить. Ну, или что-нибудь еще. Что-то, что делают обычные девушки. Поскольку я считаю… считаю, что мы могли бы подружиться.

— А я нет, — легко отвечает София. — Теперь убирайся и больше никогда сюда не возвращайся.

— Это то, что ты всегда делаешь, — парирую я, мой голос становится тверже. — Ты отталкиваешь людей прежде, чем они оставят тебя. Ты сделала это с Эйвери, и, вероятно, не без оснований. Но ты все-таки это сделала. И теперь ты делаешь это со мной. Что ж, прекрасно, но я знаю, каково это. Знаю, каково быть одинокой и напуганной. Знаю, каково не желать, чтобы кто-то тебя оставлял.

Улыбка на лице Софии застыла, но теперь она подобна картине, вместо настоящих чувств, скрывающихся за ней. Фасад.

— Тридцать восемь процентов, — произносит она.

— Что?

— Такова вероятность, что мне удастся пережить операцию. Тридцать восемь процентов. А без операции, у меня останется только два месяца. — Я молчу. София скрещивает руки и откидывается назад, ее улыбка увядает. — Нет, Айсис. Ты не знаешь, каково это. Ты и понятия не имеешь, каково это — ждать смерти. А теперь уходи. Оставь меня в покое.

Я в жизни не была так счастлива видеть свой дом.

Ну, за исключением того раза, когда Кайла отдала мне свой буррито, а потом Рен дал мне свой, так что в итоге я съела три буррито, после чего я сидела на алгебре интенсивно думая о туалетах, мда, я в жизни не мчалась домой настолько быстро.

Исчадие ада первым приветствует меня, когда я захожу в дом. Он выбегает из-за угла, и я несусь к нему, готовая задушить его в объятиях чистой любви и дружбы. А он в ответ грызет мои лодыжки.

— Ай! Ай, больно же, ты, маленький засранец! — шиплю я. Исчадие ада шипит в ответ.

— Ах, только посмотри! Он так по тебе скучал, — говорит мама, когда входит за мной.

— Скучал по мне или по возможности съесть мои шнурки?

Мама хихикает. Наверху я сбрасываю свой рюкзак; моя комната ощущается такой чужой. Она пахнет настолько странно по сравнению со слабым запахом анестезии и белизны, к которым я привыкла. Я плюхаюсь на кровать и пялюсь на потолок. Кто знал, что я могу так сильно скучать по куску штукатурки?

Мисс Маффин, плюшевая панда, вяло поникла. Я кладу ее себе на грудь и крепко обнимаю, выдавливая из нее китайскую набивку.

— Я вернулась.

Я смеюсь над собственными словами.

— Я действительно вернулась.

Запах какой-то вкуснятины доносится наверх и выталкивает меня из постели. Он пикантный? Сырный? На кухне мама достает из духовки лазанью.

— Ты сама ее приготовила? Для меня?

— Я купила торт, — смущенно улыбается мама. — Но нет, не я ее приготовила. Кое-кто… кое-кто очень милый ее сделал, а затем принес.

Она накладывает мне тарелку и уговаривает поесть. Я откусываю, и вкусы лазаньи взрываются во рту. Это лучшее, что я пробовала за последнее время — с больничной пищей фиг сравнится. Черт, да настоящему итальянскому ресторану будет сложно превзойти это блюдо.

— Это… кто это приготовил?

— Тебе нравится? — откусывает мама лазанью. — Я думаю, она очень вкусная.

— Хм, я своего рода мастер по уклонениям, мам, а ты пахнешь, как целых пять уклонений! Кто тебе это принес?

— Джек, — хмурится она.

Я смотрю на лазанью, затем снова на нее, потом опять на лазанью, прежде чем бегу в ванную и пытаюсь засунуть пальцы в горло.

— Милая! — барабанит в дверь мама. — Что ты делаешь?

— Он ее отравил! — кричу я сквозь пальцы. — Съешь немного хлеба и «Пепто-Бисмол» [10] , чтобы замедлить распространения яда в крови!

— Не говори глупости, Айсис!

— Мм? — я распахиваю дверь. — Разве я не сообщала тебе последней информации о том, какой он подлец? Он изменял своей девушке, а в последние две недели он практически бросил ее, и он ненавидит меня…