Шрифт:
Папа/ не знаю. Так горжусь тобой.
Лайла/ спасибо. Мне пора. Потом поговорим.
Она откладывает телефон и шагает туда-сюда по студии. Это грандиозное событие – обучение в Центре Кеннеди. Ей бы радоваться.
Она достает ноты, ставит их на пюпитр и смотрит. Затем перечитывает записку Триппа. В итоге она включает виолончельную музыку на компьютере, делает звук громче и достает гитару.
ДЕВЯТОЕ ОКТЯБРЯ. ЧЕТВЕРГ.
МУЗЫКАЛЬНАЯ СТУДИЯ Б; 11:27.
Мисс Чет не оставила записку. Трипп разочарован, он думает, а не слишком ли далеко зашел, не обидел ли ее. Только ее виолончельные ноты на пюпитре, выглядящие очень сложными.
Он берет гитару и начинает играть.
ДЕСЯТОЕ ОКТЯБРЯ. ПЯТНИЦА.
ДОМ ЛАЙЛЫ МАРКС; 07:02.
С открытой на колонке искусств газеты смотрит улыбающееся лицо Лайлы.
Юная виолончелистка Лайла Маркс вошла в число четырех талантливых сольных струнных музыкантов, прошедших прослушивание в молодежную программу Центра Кеннеди.
– Доброе утро, Звездочка! – произносит папа и ставит два стакана с апельсиновым соком на стол.
У Лайлы все внутри обрывается.
Папа заглядывает через ее плечо в газету.
– Рад, что мы провели ту съемку. Правда, отлично вышло?
Лайла кивает. Ей удается улыбаться и есть завтрак, слушая папины рассказы о том, как много это значит, как он позвонит в Коулс и расскажет им, и что после этого они, несомненно, назначат ей прослушивание.
Чуть позднее, когда она забирается в машину к Энни, миссис Вин, нервно улыбаясь, поздравляет ее, а Энни не произносит ни слова. Когда они подъезжают к школе и вылезают из машины, Энни прорывает:
– Почему ты не рассказала, что прошла? Должно быть, ты играла идеально. Идеально?
Лайла ничего не отвечает.
Энни заходит в школьные двери.
– Я играла лучше, чем придурок до меня.
– У скрипачей больше конкурс.
– Да молчи уж.
– Но это так, Энни.
– Знаю я, как все будет.
– О чем ты?
– Я в Коулс не поступлю, а ты поступишь.
– Прекрати.
– Ненавижу тебя. Прекрати проходить все прослушивания.
– Пожалуйста, не говори так, Энни.
Энни уносится от нее.
Кеннет Чан кричит Лайле:
– Эй, видел тебя в газете!
Лайле очень хочется вернуться домой.
Все утро Энни избегает ее. Наконец наступает обеденный перерыв, в тот момент, когда Лайла подходит к студии, ее всю трясет. Закрыв дверь, она садится и прикрывает лицо руками.
Через несколько минут, она вынимает бумагу и ручку и пишет:
Уважаемый мистер Нечет,
Я солгала. Ты выбил меня из колеи, спросив счастлива ли я, когда играю на виолончели. Меня о таком никогда не спрашивали, это очень глубокий вопрос, я не ответила, потому что, по правде, не особо.
Играя на виолончели перед всей школой, я ощущала себя роботом. Я попала во все ноты и весь оставшийся день все говорили, как великолепно это было. Но что-то все же было не так, и даже себе я боялась в этом признаться. А потом твоя записка.
Мление. Вот, что интересно. Не думаю, что я часто млею. Так хочу отдохнуть от виолончели, но такие мысли вызывают чувство вины.
– Мисс Чет.
Она не уверена, лучше ли ей от того, что она об этом пишет. Она откладывает ручку и бумагу и на гитаре играет гаммы, пока не выходит ее время в студии. Затем она выскакивает оттуда и засовывает записку Триппу в шкафчик, пока не прошел запал.
УРОК АНГЛИЙСКОГО; 12:57.
Уважаемая мисс Чет,
У меня английский. После обеда я подошел к шкафчику и увидел твою записку. После урока эту я положу в твой. Думаю, тебе захочется узнать мой ответ до понедельника.
Вчера я был в магазине, была когда-нибудь в «Ковры и Паласы Броуди»? Это наш магазин. Вчера после школы мне пришлось туда зайти, так там была мама с детсадовцем, которые выбирали коврик в детскую. Малыш выбрал гранатового цвета ковер и начал носиться по нему, называя ковер «улетным», а мама оттащила его к коричневому и сказала: «Он подходит к твоему покрывалу, Генри». Моя мама уверяла, что коричневый хорош тем, что на нем не видно грязи. А Генри все время возвращался к «улетному» ковру и пальцем прослеживал каждую линию, при этом издавая различные звуки, словно так для него звучал сам ковер. И потом его мама у него за спиной купила коричневый и сказала: «Да ладно, Генри. Он тебе понравится».
Уверен, тебе это покажется патологией, но мне представилось, что Генри умер, а его маму в наказание за то, что не купила ему улетный ковер, заживо сожрали. А потом я испытал за это вину, что представил себе, что мальчик умер. Знаю. Я ненормальный какой-то. Ненормальные и матери, считающие, что знают, как лучше для их детей. Может, улетный ковер для него стал бы идеальным ковром, волшебным. Может он сидел бы на нем, когда грустил, и ему становилось бы легче. Почему же матери, улыбаясь, обманывают и говорят, что знают, как будет лучше?