Стоит обнаружиться букашке

 над прибрежным кружевом теней -

 мнёт большую воду, как бумажку,

 хариус, блеснув между камней.

 .

 А была отмечена свеченьем,

 бирюзой и нежностью река,

 постигая ровности значенье,

 отражая в небе облака!

 .

 Но волна плеснула, как из фляги,

 на прибрежный камень, где припёк,

 и опять глядит из-под коряги

 хариуса пристальный зрачок.

 .

 Жук скользит ли, ползает улитка –

 тень им, как защитница, нужна.

 Тонкою прозрачною былинкой

 заблудилась в небе тишина.

 .

 Где-то вдалеке пасутся грозы

 и уснул усталый ветерок…

 Гетры полосатые – стрекозы –

 новый провоцируют рывок.

 Марта льды кружатся у забора:

 зацепились вновь за облака!

 Их скупает оптом за оболы

 горная строптивая река.

 .

 Просыхают пятнами на ткани

 тени, и не высохнут никак.

 Забросать стремятся облаками

 воды каждый встречный буерак.

 .

 Полдень, а еще не брали взятки

 птицы с первых бабочек и мух,

 и болеет в снах своих ветрянкой

 под землей скучающий лопух.

 .

 Многообещающей телегой

 март въезжает в душу мужика,

 и почти словами человека

 говорить пытается река:

 .

 «Хариусом с горных перекатов

 я пришла, мой пасынок, к тебе,

 чтоб стократ весеннее стаккато

 прозвучало в строчке и в судьбе».

***

 Камышовая истина – утка в уютном гнезде.

 Панорама шершава, бородавчата даже пеньками.

 В небе солнце висит, как на старом и ржавом гвозде,

 и с уключины капли, стекая, стучат кулаками.

 Обострённость, внимательность, горная тишина,

 где обвалы часты и туманы в родстве с облаками.

 Утка строит гнездо в полуметре от рыжего дна,

 в полумиле от неба, от смерти – подумайте сами.

 .

 Ширки, шорохи, мыши, и пулею – жук-плавунец

 пролетает под ней по какому-то важному делу.

 Это жизнь. Это счастье. Недолгий, но яркий венец

 церебральной пленительной ряби у водораздела.

 Я весло опущу и замру в ожидании встреч

 с облаками и небом, и небылью в крупном размере.

 Утка кормит утят. И блестит заострённо, как меч,

 над Алтаем заря, и в своей утверждается вере.

***

.

.

 Мой мальчик, море молится волнами,

 в движениях скрывающими бурю,

 о том, чтоб рассекалось между нами

 как можно меньше воздуха лазури.

 .

 О том, чтоб век поверил хлебосолу –

 рассветной мгле, глотающей в июле

 крамольные, летящие от мола,

 сверкающие солнцем брызги-пули.

.

 Идут, сутулясь, берегом песчаным,

 как ополченцы, наши дни, недели,

 и чайками – архатами причалов –

 встречает их седая беспредельность.

 .

 Тропинки, пикники, и ночью - свечи

 отважной светотенью воздух метят,

 чтоб каждая волна по-человечьи

 смотреть могла бы, глаз имея третий.

 .

 А утром паруса в туманной дымке,

 беременные ветром и мечтою,

 тасуют, словно карты, неба снимки,

 и видят с удивленьем нас с тобою.

 .

 Отлитые из бронзы, соли, неба,

 мы стали частью мыслящей лазури,

 которая плывущим на потребу

 молитвой успокаивает бури.