Шрифт:
С Теректинских отрогов японские вишни видны –
в розоватых шарах говорлива пчелиная стая.
Кочергой и ухватом идет в наступление день –
ну-ка, брат, помяни ледяную Белуху!
Словно бредень, струится тончайшая тень,
карасей доставляя веселому певчему слуху.
Быт, обеты, бетономешалка с утра
шелестит во дворе, как листва во дворце Хокусая,
и красуется яшма – цементу подруга, сестра,
и березка воздушна, и в сердце танцует, босая.
Солярис земной начертался в полоске заката…
***
Вот волны, дружок мой… Пока существуют на свете,
миры отражают, вершат незаметный свой труд.
То розу покажут, то Моцарта в царской карете,
которого лошади к дому Сальери везут.
У века в изгоях лишь тень прошлогодней соломы:
годится для дела и самый шершавый предмет!
По небу несётся каток золотистого грома
и ноздри щекочет озон, как сирени букет.
.
Опрятен песок, приводящий нас снова к причалу,
и светел астрал, что пугает ночами зевак.
В нём валенки Ленин по-шушенски ловко тачает,
и Карбышев в бане согреться не может никак.
А с ветром – смотри ж ты! – то выгнется влага морская,
то вниз устремится, где ждёт её донный елец…
Где Павлик Морозов сизифовы камни таскает
и шепчет «прости нас!» его убиенный отец.
.
Солярис земной начертался в полоске заката.
Кто смазал зелёнкой слои каменистого дна?
Платоновых мыслей планктон и дорога возврата
сплелись меж собою, и новая правда видна.
Она из кровавой воды к нам навстречу выходит,
как вышла когда-то медуза на берег морской
в рейтузах махровых, с кривою ухмылкой Мавроди,
и смену стихий назвала для себя красотой.
Из алтайского дневника
Жён-мироносиц на небе вечернем считая,
жить бы да жить в этих горных безлюдных местах!
Днём любоваться крышами пагод Китая,
ночью Монголию видеть в раскованных снах.
Туго завёрнута этой страны оболочка
в русский характер, и ниткой прошита канва.
Чтит новгородскую вольницу каждая кочка,
ввысь поднимаясь, как врыта в песок голова.
.
Только на ранней заре частокол-копьеносец
в бой соберётся, крикливых ворон не сочтёшь!
В сон, как в залив, заплывает лихой миноносец –
русская хата, собравшая всю молодёжь.
Песни, гулянка, в соседок-подруг новоселье –
трёх этих грешников всякое знает село!
Пьётся легко, и по кругу расходится зелье –
в каждой кровинке, как царский солдат, залегло.
.
Кожа песчаной пустыни натянута туго
жаром с утра, и неброскою жизнью полна.
Сойка, тушканчику мать, скорпиону – подруга,
волк и лисица, и чашкой молочной – луна.
В юртах под вечер звучит «Николай и Василий»,
лошадь уставшая, телетарелка и кот...
И разговоры о том, что поближе к России
нужно держаться, да Чёрный Бурхан не даёт.
За горсть сухой травы коню...
***
О вздохи-выдохи апреля,
пернатые забавы лип!
И хорошо, что дудку Леля
зимой овраги сберегли.
По состоянью небосвода
и хлебной мякоти бугров
легко узнать, что есть свобода
и океан без берегов.
.
Весна – как пяльцы для узора,
весна – как пальцы в табаке!
И хариус стремится в гору,
и рысь полощется в реке.
Ещё крепка ночей прохлада,
но средь могильников седых,
как призрак будущего сада,
белеет дым – аилов дых.
.
Тропою едем – хвост лошадки
пугает не'жить по горам,
и попугаем месяц сладкий