Им же душит. Казалось, ха!

Прорисовывай да живи бы,

Напрочь образы заласкав.

Подорвёшься, впряжёшься в осень

Остроносым карандашом,

Каждым росчерком по занозе

Оставляя в себе большом,

Белосаженном и бумажном,

Чтобы было чему расти –

Неприкаянно, трёхэтажно,

Специально минуя стиль.

Лихо вылюбишь, влюбишь люто,

Все условности отшвырнув,

Не родную – чужую чью-то

Обнажённую тишину.

Остальное багетом стянет,

Перемелется в золотом.

Очень_осень всплеснёт дождями

И останется на потом.

Я ломал стекло, как шоколад в руке...

Илья Кормильцев

маркая карма – ломать стекло, путая падежи.

пальцам кроваво. глазам светло. боли не подлежит.

если банально – прости и сплюнь – вот и моё плечо.

в трудное утро растёт июнь, заново обречён.

память опознана и мертва. глянь, как ведётся мел.

чтоб заполняемый интервал от белизны немел.

слог обнали(н)чен, лишён личин. брат, от винта/пера!

стихосражение – сто причин павших не выбирать.

буква за букву – как щит за щит. кто приходил с мечом,

без вести канул, в строку зашит – заживо ни о чём.

плещется красный коньяк войны в чревах бумажных фляг.

ты вынимаешь из-за спины свой белоснежный флаг.

Стихи болеют, в ознобе идут курсивом,

Привычной злости начисто лишены,

И каждой суке, живущей во мне красиво,

Необъяснимо хочется тишины.

Уехать нахрен. Куда-нибудь за Калязин,

Где под семью туманами дремлет Нерль,

Где сталь изначально призвана закаляться

В глазах мужчины, который меня верней.

Его закон не писан, а кот – не кормлен.

Его слова не сказаны. А пока

Летят журавли, извлекая квадратный корень

Из голубого небесного молока.

Под ними бескрайний луг – отродясь не кошен –

С годами ближе к истине и крыльцу.

Он ходит в старой, пропахшей бензином, коже.

Он молится самогону и колесу.

Сказать: брутален? Ну, ладно, пускай брутален.

Втройне – когда не выспится и небрит.

Мои стихи спотыкаются о детали,

Вскрывая его бесконечные сентябри,

Оранжевые, лоскутные – как ни шей их,

А шов ложится грубый и строки трёт.

Когда петля обнимет его за шею,

Мне просто нужно сделаться той петлёй.

Она любит невоспитанно, дерзко, буйно острым солнцем выцарапывать на перилах имена людей, с которыми Осень Будет.

Кот Басё

Наша осень играет дурочку, сентябрится, издевается, снимается, издаётся, заполняет собою улицы и таблицы, то готовится к наступлению, то сдаётся первой кровью замочных скважин, густой и ржавой, заливается беспризорностью по канистрам, вызывает недоумение и пожарных, чтобы выступить и под занавес поклониться. Мы наёмники нашей осени. По команде мы повязаны вдохновением и шарфами. Занимая за нами очередь в автомате, обделённые неслучайностью, вы попали под раздачу копыт и крыльев, рогов и нимбов – обязательной атрибутики суицида. Каждый смертный имеет право родиться мимо, просто в осень и без привязки к часам и цифрам. Каждый смертный, включая фары и самых буйных, если функции сохранения заебали, безусловно, имеет право влюбиться в пулю и поймать её на излёте, зажав зубами.

[каждому из]

Хроники памяти – грязный шлюз.

По-настоящему и надолго

Мальчики любят первых шлюх,

Девочки – первых своих подонков.

Время трезвеет, разводит фарс

В баночке с мыльными пузырями.

Опыт иллюзии лучше нас

Пробует взрослость, соизмеряя

Фокус и выдержку, ловит кадр,