— Ребята, вставайте! Серёжа, Славик, — слышу я голос Ирины Васильевны, и она легонько тормошит меня за плечо. — Вставайте, группа особого назначения! Уже четверть пятого.

«Группа особого назначения — звучит!» — думаю я и скидываю одеяло.

— Вот сухой паёк, — говорит вожатая. — Успеха вам! — и выходит.

В свитерах и курточках, — прохладно-таки, — мы выходим с росяного весёлого, аж звонкого, леса к реке и на миг останавливаемся.

Реки нет. Там, где должна быть вода, — самый туман. Он поднимается могущественной густой волной, окутывает берег, нас, заслоняет противоположный берег, весь белый свет. И лишь высоко вверху эта волна слабеет, редеет, и верхушки трепещущихся молочных языков, озаряясь ещё жидким красным солнцем, сами краснеют, пламенеют и... гаснут, исчезают.

— Ух, здорово! — шепчет за моей спиной Славка, но я и сам вижу, как это здорово, как хорошо.

— Так происходит кругооборот воды в природе, — поучительно сообщает Генка.

— Знаем, профессор! — надвигает ему пилотку на нос Митька. — Природоведение тоже учили. Давай к плоту.

Мы выносим по одному бревну из кустов, и Митька обычными движениями скрепляет их проводом. Готово! Генка со Славкой садятся на корточки, а мы с Митькой — я длинной жердью, а он самодельным веслом — упираемся в берег. Ещё миг — и наш плот плывет в сплошном тумане по течению.

— Хотя бы не заблудится... — начинает на своих любимых нотках Славка, но перехватив красноречивый Митькин взгляд, затихает, не договаривает до конца.

— Тебе ещё б радиопеленг, — всё же не сдерживаюсь я.

Несколько взмахов веслом — и мы, подминая осоку, мягко врезаемся в берег. Быстро выскакиваем на твердое. Только Славка шагнул в воду и искривился: «Холодно!» — но что другого, можно было от него ожидать?

Разбираем плот, одно бревно оставляем здесь же, при воде, другие разносим, где придётся по берегу: бросаем в кустах, заносим у рощицу, прислоняем торчком к дереву, и уже никто в мире не догадается, что несколько минут тому назад это были части десантного судна.

— Ну, ребята! — серьезно посматривает на нас Митька, и мы понимаем, что хочет он сказать, чего ждёт от нас, чего ждёт от нас четверых весь отряд.

Чего бы, казалось, волноваться? Игра! Игра — и ничего больше. Ну, засткают тебя, сорвут погончик, крикнут «убитый!» — и отойди в сторону, сядь на траву, отдыхай, смотри, чем игра закончится. А сердце бьётся сильнее, ты весь в плену какой-то боязни — а что, как заметят, окружат?.. И с той боязнью в груди, притихшие, мы молча торопимся лесом в тыл врага. Во вражеский тыл!

— Ну, ребята, — уже на лугу повторяет Митька, — вот ваш кустарник, вот, Генка, твои копны: залезай вон хотя бы в ту, что ближе. А я пошёл. Счастливо!

— Счастливо! — откликаемся мы и смотрим, как отдаляется фигурка нашего приятеля. Вот он уже пробежал те двести метров, которые отделяют нас от леса. Раз, второй, мелькнула его курточка между деревьев и исчезла.

Мы разгребли в копне нору и, когда Генка залез у неё, снова заложили сеном.

— Ну, как тебе, удобно? — спросил я.

— Вы же глядите, чтоб не подпалили, — ответил сдавленно Генка. Относительно этой затеи у него были свои соображения.

Мы же со Славкой, царапаясь об ветви, продрались в густой кустарник, нагребли прошлогодней травы, улеглись на ней.

— Это ж ещё, наверное, целый час до начала, — пробормотал мой напарник. — Сиди здесь...

— А никто тебя сюда не звал, — отрезал я. — Сам напросился.

— Есть хочется..аа, — не слушая меня, протянул Славка. — Поесть, чтоли? Наверное, надо перекусить. — И деловито начал разворачивать свёрток с продовольствием.

— А Генка? — спросил я. — Он же голодный там.

— Генка ещё вчера себе карманы напаковал, — ответил, жуя, Славка.

— А Митька?

— Митька? — мигнул он глазами. — Не знаю...

— Конечно, разве у Митьки в голове твои бутерброды?!

Я представил себе Митьку. Вот сидит сейчас он, наверное, в листовой гуще какого-нибудь дерева, прилепившись к стволу — голодный и бесшабашный, мой бескорыстный и наилучший друг...

И кусок застрял в моём в горле. Полным пренебрежения движением, я отложил бутерброд.

— Чего ты? — изумился Славка.

— Не буду есть! — решительно сказал я. — Митька там голодный сидит, а мы...