Роальд почувствовал холодное прикосновение к своим пальцам. Медленное, осторожное движение. Что она делает? Все правильно. Заводит руки капитановы капитану же за спину. Ой, спасибо, Любушка! Значит, решила не убивать? Молоток потеряла? А это мы знаем. Не знали только, что у тебя в запасе такое есть. Наручники. Холодная сталь. Ладно. На правой кисти ты их защелкни, так и быть. Тебе сейчас не видно из-за моего могучего плеча. Делаешь на ощупь. Ощупываешь. А вот тут — дудки! Есть такой прием. Замкнула, а мы чуть назад. И кольцо из стали у нас почти на пальцах. А руки у меня аристократически сложенные, узкие кисти. Да от страха мокрые. А сейчас, выпрямившись, ты будешь на всякий случай выволакивать из-под меня пистолет…

— Т-ты чего?

— Спи! Ляжь на спину!

— Я и сплю!

Ишь какая сила! Так и ворочает. Но я же, Любаш, тебе никак табельное оружие доверить не могу. Даже находясь в бессознательном состоянии.

— У-ди! Сплю! Уди! У., ты знаешь, я… сегодня… эта еще… убили ее. Каварскую…

— Что?!

— Ты что орешь? Иди ко мне! Спать! Ты чего? Ну — да! Каварскую убили. Ты же знаешь ее. Она у тебя в альбоме. Маркин тот ее убил почему-то… и сам помер…

Ого! Вскочила! Стоит как классическая… Венера в слегка приплюснутом варианте. Подействовало. Теперь тебе вроде бы не до пистолета.

— Кто убил Каварскую? Кто тебе это сказал?! Врешь, подонок!

— Ты что орешь? Иди отсюда, не мешай спать. Я сам ее видел… Убитая была.

— Убили?!

Такой реакции капитан не ждал. Трудно стало притворяться спящим или просыпающимся.

Люба стояла на коленях и ревела. Молоток был, правда, тут. На ковре. Но пока она думает, что капитан связан, она не ударит.

Любка вышла в прихожую. Прикрыла дверь. Если прислушаться — треск телефонного диска. Теперь голос. Вопросительные интонации.

Капитан вытащил левую кисть из незамкнувшегося кольца. Правая рука теперь утяжелена наручниками. Положение то же — на левом боку, на пистолете. Надо только слегка согнуть ногу. В прихожей — щелчок трубки.

— Все спишь? Ну спи! А то, гляжу, тебя, подонка, никакая отрава не берет! Да, ментик паршивый, Каварскую убили! Только не Маркин! Ты убил! Не слышишь? Ничего! Поспи пока.

— Я… не сплю. Чего ты?

— Я?! Я-то?! Ты мне говорил о деле про убийства! Помнишь, гад?! Про тех трех сук-покойниц! Про «телок»! Еще там четвертая была! Это я была! Юлька я! Юлька Каварская! А убил ты мою мать! И как ты думаешь, что теперь с тобой будет?!

Что-то Любка отчебучила, что-то сотворила с капитаном нехорошее, околдовала, отлупила, по крайней мере, — оглушила.

Капитан кое-как очнулся, обнаружил, что лежит на спине и что его тошнит. Руки его теперь были, кажется, схвачены наручниками намертво у него же на животе, а пояс у брюк (это было следующее определенное ощущение) разрезан, а брюки спущены до колен, но, вероятно, не с целью его кастрировать или изнасиловать в бессознательном состоянии. Любка испортила ему ремень и оборвала, наверное, все пуговицы на ширинке старых, добротных штанов — это был древний прием. Теперь, повязанный по рукам и ногам, Роальд морщился, прислушиваясь к боли и пытаясь найти очаг боли в голове, таким образом пытаясь определить, что Любка сделала с его головой: била если, то чем и по какой части, травила ли нервно-паралитическим или еще какой гадостью. Выходило, что нервно-паралитическим, ибо слезы не текли, сопли — тоже, а вот, когда он повернул голову, чтобы сориентироваться хотя бы в пространстве, Любкина «стенка», позвякивая сувенирами, уплыла в сторону и, накренившись, стала решительно пытаться вернуться в прежнее положение, дергаясь, морщась и прихватывая кресло и потолок. С большим трудом, в несколько приемов Роальду почти удалось утихомирить «стенку», затем он обнаружил где-то в ячейках «стенки» часы и понял, что почти час проскочил мимо.

Он не помнил, или помнил, но путал не то с воображением, не то со сновидением, какой-то предшествовавший этому тошнотворному своему положению эпизод… что-то про Каварскую… Кажется, Любка все-таки откуда-то выхватила баллончик с газом. Но зачем? Разве он пытался что-то предпринять?

Капитан повернулся на бок, по-прежнему удерживая в поле зрения (как якорь) вихляющий циферблат. Карман был пуст. Твердой угловатости пистолета он не почувствовал.

Ходит? Кто-то ходит за стеной. Распахнутая дверь в прихожую утвердилась вертикально, и заулыбался пластмассовый череп со стены.

Да. Это шаги. «Жрец» был здесь за минуты до прихода Любки? Самое же страшное — это полная, капитан, нелепость, ненужность, какая-то полоумная бесцельность всего происшедшего. Зачем? Кто?

Слезть с тахты? Выдать свою возвращающуюся способность сопротивляться? Но кому и чему сопротивляться? Может быть, в тех трех-четырех недочитанных страницах (кстати, где тетрадь?) и осталась разгадка? Ничего не успеваю… если уж хотели убить, то убили бы давно… кому нужна моя беспомощность?.. Шаги! Значит, она — Юлька! Вон пробежала по обоям тень головки с сыпнотифозной стрижкой! Юля Каварская! Та, что почти тринадцать лет назад одна уцелела в том убийственном бардаке!

Капитан нашарил глазами кувшин, вазу. Предметы тяжелые и удобные. Она траванула меня «черемухой»? В упор? Технически оснащенная сволочь!.. Пора!

— Эй, голубка! — позвал капитан. Голос было сел на слове «эй», но «голубка» получилась звонко и уверенно.

Это нарастающие шаги Любки!

Но почему же остается ощущение, что в доме, за ее спиной, за ее шагами словно застревает еще что-то? Шепот, шорох, эхо?

Любка появилась под улыбающимся черепом. Глаза заплаканные, припухшие. А губы в шоколаде?