Так что теперь ты, Любка, чуть-чуть расслабься. Конечно, что я от тебя совсем отстал с Ильей Михайловичем, ты не поверила, но тебе сейчас перерыв в допросе на руку. Ставь чайник. Двигаешься ты уверенно, ничего у тебя не дрожит. А ведь я думал… любовь зла! Хотя это не любовь, а вовсе похоть, как сообщил нам конфиденциально наш дорогой «жрец» Илья Михайлович, коего послание я так и не дочитал, за ним же гоняясь. За «жрецом».

Да, все верно. Лучшие ножки во всей шараге. Складная женщинка. Коротышка слегка. Из круглых, небольших. К старости станешь «бочонком». Когда злишься, готова убить, разбить что-нибудь как минимум; когда радуешься, назойлива с болтовней. И эта (когда-то казалась очень милой) манера махать ручками. Все рисовать в воздухе, так что собеседник (скорее, вечный слушатель, так как перебить невозможно) начинает вертеть головой: вот тут у него сарай… следует подробное рисование в воздухе сарая, его двери, ручки на двери, крыши, содержимого сарая, где стоят (рисуется в воздухе объем) бочки, ящики, сапоги (рисуются сапоги и даже очень зримо натягиваются на лучшие в шараге ножки), является растопыркой яблоня со скворечником (скворец улетел?), с тяжкими вздохами вымахивают столбы забора, раскидывается волнистая река с рыбой, с хозяйкой, супругой дачника, на берегу, с невыносимо (рук не хватает) жирной хозяйкой… Кстати, все знакомые, кроме слушателя, жирные, сморщенные, прожженные бестии, прохиндеи и идиоты… Только ты никому-у, — это она говорит почти на ухо и поглаживая собеседника по плечу, — этот у венеролога второй год лечится! Все по секрету, всем подряд и все — божья роса. Поймай на лжи — нагло-ласковая усмешка, капризная губка, объятия. Любит поесть, ест неряшливо, долго, машет руками, ножом, ложкой, с помощью укрупняющих воздушные картины столовых приборов забрызгивает стены… Деньги? Да бери сколько хочешь! И тут же потихоньку считает, выбирая тебе бумажки погрязнее.

И все это ты всегда видел, капитан. Думал что? Думал, небось, какая мне, мол, разница? Ведь удобная женщина. Ведь не век жить?

А так легко и просто, казалось, уйти, исчезнуть, век не видать. Не много ли с тебя берут, капитан, коли приходится за все платить?

Роальд присмотрелся: верно. Чуть лоснится лоб. Тревожна. Не хватает (хотя бы!) прежнего приторно-обожающего взгляда («Ты же у меня красавец! Этот костюмчик-то Люська покупала тебе? Надо же, какое дерьмо! Я тебе достану вещь почти даром. Но это будет вещь!»).

Нет, старается не смотреть, чует кошка…

И детали: не сразу вспомнила, где стоит моя чашка, зачем-то взяла было третью (для кого бы?) чашку с верхней полки. За чашкой открылся незнакомый вроде бы предмет — коричневый флакон. Взяла три ложки? Кто же у нас тут третий?

Поворачиваться спиной не боится. От меня беды не ждет.

— Сходи хоть штору повесь! Да убери ты свою пушку! Так с нею и сидишь?! А что, если ты гегнулся, капитан? А? Следователь? В зеркало на себя глянь!

Такой совет утром Роальд отвесил Маше.

Капитан отправился в гостиную.

Все на местах. По-прежнему третьего в квартире нет. Не видно и не слышно. След грязной подошвы поперек двух паркетных плашек. Если сдвинуть ковер, то можно прикрыть… Но это вроде мой след? И я с пылу, с жару мог какие угодно следы оставить. Мог.

Капитан не дошел до шторы и вернулся вдруг шага на четыре. В зеркале (взгляд из гостиной углом отразился в кухню) увидел в кухне Любу. Ее движение. Мелькнула рука с незнакомым предметом.

Капитан ловко вскочил на подоконник и укрепил шторы. За окном стеной стояла синяя ночь с оранжевыми огнями.

Капитан вернулся на кухню. Там поспел чайник и дымился кофе (бразильский, растворимый). «Чашка номер четыре» на верхней полке поменяла позицию. Третья — лишняя чашка — в мойке. Третья ложка — в мойке. Появились сыр, пресловутый сервелат.

— Садись, пей! Пока мужика не накормишь… от вас вообще толку нет. Поешь, потом будешь толком рассказывать.

Запах у кофе обычный вроде бы. Но такие вещи, как клофелин, например, ведь не пахнут? Специфический запах, как помнится, у гексония. У того, что через двадцать минут валит с ног.

— Рюмашку налить?

— Нет. Мне бы те тапочки, что кожаные. Ноги ломит. Я ведь сегодня весь день как саврас бегаю!

— Да вижу. Ничего, я считаю, все можно поправить, рассудить по-людски. Чего тут бегать?

Ушла в спальню.

Капитан привстал и выплеснул кофе в раковину. Ловко бросил себе новую порцию из банки, залил кипятком. Прислушался. Опять привстал, шагнул к раковине (благо, что кухня три шага в ширину — до всего близко), смыл остатки кофе с раковины.

Успел к возвращению Любки отпить, обжигаясь, кофе.

— На! — шлепнулись у ног тапочки. — Что вы тут наворотили, кошмар! В кого ты хоть палил-то?! От тебя не знаешь, чего и ждать!

Ой, нет, Любка. Знаешь ты, чего ждать. Или скоро надеешься узнать. Через сколько минут, интересно мне, я должен буду начать балдеть и отключаться? Теперь уже для допроса, так-то сказать, с обратным знаком. Сколько же нам, следователям-проходимцам, нужно всего знать! Не доктора ведь! Ну предположим, что действие твоей отравы окажется сегодня сугубо индивидуальным… а что, если ты, Любка, мне цианидов влила? А ведь можешь! Но тогда — фруктовый запах? И я должен буду притвориться уже не сонным и обалдевшим, а… мертвым. Едва ли сумею.

— Ты ешь, ешь!

На объяснениях не настаивает пока, а уже в чашке ничего почти нету. Значит, немедленного действия не ждет.

— Рюмашку?

— Да нет, не надо этого! Я боюсь, мы с тобой гостей тут дождемся.

— Ну, пугай! Гостей? Твоих дружков, что ли? Из РУВД?

— Нет. Там не в курсе. Сама понимаешь, выводить их на тебя мне ни к чему. Но сам бы я хотел в этой истории разобраться. Очень все чудно. Я ведь, как это началось, я ведь случайно сюда позвонил, думал, вдруг ты уже вернулась. А со мной отсюда загадочно разговаривает какой-то! Я сюда шасть, что, мол, он тут делает да кто такой? А тут — никого.