Что же искать? Может, все гораздо проще? Что он знает обо мне? На что ловит?

Опять прихожая, опять идиотская улыбочка из-под потолка, хотя при этом свете, желтом, под другим углом упавшем из-под угрюмого плафона… похож. Череп. Натурального размера. Осирис? Смерть? Но чисты лоб и темя, и внутри игрушки — ничего, как ничего и не было, в отличие от вмещавших целый мир натуральных голов.

Опять кривая усмешка пышнопопой красотки из простенка.

Древнеегипетские дивы были другими… Что мы о них знаем? Стилизованные Исиды и «певицы»?..

Гостиная. Уже совсем мрак. Извилистые очертания диванной спинки, силуэт торшера — косматая башка на палке. Рябью отозвавшиеся на шаги лужицы отражений в стеклах книжных полок, где не очень много книг, но зато много альбомов, отразивших Любкину подвижную жизнь: «Я в Ялте», «Я в Ярославле», «Я в Яхроме», но прежде всего — «Я в купальнике». Были, но в другом месте, потайные альбомчики, где Любка якобы сама себя щелкала автоспуском («Я без ничего»), — такая удобная прозрачная ложь, — объясняя, что ей жаль уходящей своей телесной красы.

На какую же тонкую нить все это подвешено, «жрец»? Ты меня переоценил. Ну что здесь? Плотный, тяжелый, как слежавшийся сугроб, диван, стол — плоское четвероногое, люстра «под старину»…

Капитан поймал себя на некоей недоброжелательности. Все-таки иначе он это все за последний час воспринимает. Места отдохновений прежних дней…

Спальня. Почти квадратная (два с половиной на два с четвертью метра) тахта. Зеркало напротив, много чего насмотревшееся. Тут и сейчас веет этим самым любовным потом. Но почему-то это теперь не слишком вдохновляет. А подобный сдвиг эмоций тоже запланирован «жрецом»? «Стенка». Вполне современная, разве что сквозь пухлое барокко пробивается стрелами готика. На металлической табличке — имя собственное — «Элизбэт-239». Предположим…

Капитан вышел в приходую как раз к первому звонку «третьего захода».

Громко!

На этот раз Роальд не дрогнул. Стоял и ждал: один звонок, второй, третий, четвертый.

Роальд снял трубку:

— Вас слушают.

В тоне — масса иронии, навалом приторной любезности. Совсем чуть-чуть ленивого любопытства.

В ответ — дыхание.

— Опять покойничек? Опять! — словно бы кому-то, отведя трубку в сторону, сообщил Роальд и повторил уже в трубку:

— Слушаем, слушаем вас! Ну?!

«Там» трубку положили.

— Вот именно, — сказал Роальд и тоже поместил трубку на место, в прямоугольные врезки модернового аппарата, — проверка?

Над тумбочкой, над аппаратом, на изящной медной загогулине висели знакомые ключики с брелоком и, кажется, незнакомый ключ в зеленом кожаном футляре с золотым рисунком: две фигурки… два древних египтянина, архаически-профильных, тощих и серьезных, держатся не то за копье, не то за штангу вешалки для иероглифов…

Золотое тиснение… Иероглифы!

— Иероглифы?!

Роальд сорвал с загогулины футляр.

— Есть! Есть! Вот «Осирис»!

В золотом кружеве иероглифов блестели серебристые призраки — вписанные карандашом цифры: два, три, девять, запятая, восемь, девять.

Больше ничего. В футляре — знакомый ключ от «стенки».

Капитан Роальд оглядывался. Но никуда бежать не нужно… Если все просто? «Двести тридцать девять» — имя собственное. Да и ключ от «стенки»!

Он мог еще полчаса назад заметить этот футляр. Во всяком случае, заметил бы, если бы в самом первом случае подошел бы к телефону. К нему и подзывали звонки? А так — все просто. Но Любка вроде бы «стенку» не запирает. Разве что ту дверцу, за которой спрятаны интимные альбомы («Я без ничего»), но ключ-то как раз от этой дверцы…

Ладно, «жрец»! Открываю! Будь по-твоему!

Капитан отпер дверцу, достал (не сразу, спеша, цепляя по два и вдавливая, как клавиши, обратно) альбомы за восемьдесят восьмой и восемьдесят девятый годы. Если за восемьдесят девятый («восемьдесят девять» на футляре?), то — вот.

Это все он когда-то видел.

Начнем с обложки и предельно внимательно. Пока ничего.

Любка в спальне. Три снимка. Почти та же поза, но на первом снимке — завернувшийся вопросительным знаком газовый шарфик прикрывает Любкино лоно, на втором снимке тот же шарфик полупрозрачной змеей подкрадывается к правой (нелюбимой) груди, на третьем — маскирует («эротика там, где тайна») некоторую отвислость живота и опять же низ живота. На снимках видна, кроме тахты, тумбочка, но правая часть снимков в упор до Любкиных пяток обрезана. Может быть, чтобы скрыть следы чьего-то присутствия?..

— Кто там?!

Капитан Роальд уже был в гостиной.

Нет. Он оставил незапертой дверь на балкон. Да, скорее всего, он забыл ее запереть, и теперь она чуть скрипит, покачиваясь. Откуда тут сквозняк? Сменился ветер?

Капитан запер дверь и вернулся на тахту. Пистолет положил рядом с собой, подумав было, что смазка испачкает шелковое покрывало…

Да, может быть, это все действительно сработано автоспуском (надо бы проверить, есть ли он на Любкином аппарате): и голая Любка на фоне речного обрыва, где она так лоснисто-гладка на фоне сыпучей стены, а высокое солнце подчеркивает тяжесть грудей и живота… и Любка на камнях, и мокрая Любка возле ванной и в ванне, на подзеркальнике еще нет флакона с итальянскими ароматами.