У подъезда сидела благодушная бабуля. Аж расцвела!

— Какая?! А это будет по правую руку, в том подъезде! Первый этаж! К диабетику, что ли?

— К диабетику? — приостановился Борис.

— Тогда правильно! К диабетику туда! К безногому туда!

— Их там сколько?

— Один он! Илья звать! Давно вроде его на улицу не вывозили.

— Постой-ка, — приостановился и Роальд, — мы-то к нему их госстраха. Кто его вывозит? Состав семьи?

— Какой тебе состав! Танька из сороковой! Ей он платит «тридцатку». Она и убирает кое-как. И

— на магазин! Одинокий он! Илья Михалыч.

— Совсем никто не навещает?

— Да нет, бывают. Один друг чудной бывает. Чудной такой! В бороде и в черных очках по-темному прибегает. Шпиен! Но не вывозит. И не носит ничего ему. Да еще какой-то родственник, говорили, вроде есть. Может, Танька знает? Да она не скажет. Тоже… да все мы здесь калеки одинокие! Цельный дом! Идите. Ему небось праздник, если кто придет… надо б его в престарелый дом… в хошьпис…

Они вошли в подъезд, выкрашенный известкой. Лоснилась бетонная лестница и пахло мочой.

Левая стена обозначалась как «сортир для Крысы» (текст вырубили топором?), закут под лестницей оказывался «туалетом им. Фихтмана», и там действительно имелись две подсохшие кучки

— символы движения масс по спирали. На правой стене расписался «Корж», дверь же с цифрой «сорок два» гляделась вполне прилично, обитая черным, с «морозом», дерматином. Ручка никелированная, низ двери не обшарпан. В силу какого-то физического ли, мистического ли обстоятельства, может быть капиллярного проникновения или молекулярной диффузии, буква «Ж» из «Коржа» переехала на дверь.

Опять намек? «Ж» — «Жрец»?

Роальд прислушался. На лестнице шаркали. Где-то, этаже на третьем, попискивало радио.

Прошла кошка. Важно, не обращая внимания, только следя за следователями рваным ухом. Угол наружной двери был обломан, за ним сверкали золотистая щепка и изумрудный бутылочный осколок. Кошка проникла в дыру, отбросив рогатую тень на стену.

— Надо бы кого-нибудь из домоуправления? — оглянулся Роальд.

— А что скажем? Что ожидается покойник? Потом ничего никому не докажешь. История-то идиотская, книголюб.

— Ну… я-то могу, пожалуй, и доказать.

Роальд Васильевич пошел к двери сороковой квартиры.

— По-моему, зря, книголюб, — сказал Борис, но тут на звонок отозвались: дверь открыла девушка. Оплывшая фигура, порванный халат с мокрым подолом. Лицо же ее, осиянное блаженной улыбкой, коротконосое, приплюснутое, с характерным разрезом глаз окончательно подтверждало — юродивая.

— Таня?

— Да! — радостно пробасила девушка.

— Господи, книголюб! — махнул Борис. — Ты же видишь!

— Дети и… вот такие говорят правду, — серьезно сообщил ему Роальд, — а вы одна живете?

— Ой, одна! А мамка моя прижмурилась! А ее рак съел! Рак!

— Вы… — Роальд показал на дверь сорок второй, — у него убирались?

— Да! Безногий он! Безногий! Не ходит! Щупает! Вот тут!

— И… когда к нему заходили последний раз?

— Когда! Сегодня! Борода! Борода приходил! Щупал!

— Сколько времени назад! А что за «борода»? Ты его знаешь?

— Сегодня! Не знаю! Нет! Щупает он! Они щупают! Они!

— Бесполезно, Роальд, — поморщился Борис, — ты что? Не знаешь таких? Приедет Капустин, она и ему начнет говорить, что это ты ее щупал. Влетишь так! За развращение малолетних!

— Дурак! — обозлилась девушка. — Ты не щупал. Он! Илья! Безногий!

— Пошли! — махнул на нее Борис, — или я один войду. Охота тебе.

— Ну, начнем, — неохотно решил Роальд, — а про бороду бы…

— Дурак! — крикнула Таня. — Не умеешь — не берись! Взялся за гуж — не говори, что не дюж!

— Пошли с нами, Таня, — поманил Роальд, оглядываясь. Борис же потянул за сверкающую ручку, и дверь открылась.

Показалась прихожая в расширяющейся щели.

Борис отступил, словно демонстрируя Роальду обои в клеточку, половик, потом вешалку, зеркало, полку с телефонным аппаратом. На половике — помойное ведро.

Тут же между следователями к ведру протянулась толстая рука. Таня хихикнула, сильно толкнув обоих, и, подхватив ведро, отправилась вразвалку во двор.

— Зачем ты ее-то, — кивнул вслед Борис, — впутываешь? Толку-то!

— Илья Михайлович! — позвал Роальд. — Вы дома?

Его собственная квартира, что в трех-четырех километрах отсюда (по прямой), была, наверное, похожа: прихожая была похожа, только половик не засаленный, зеркало — чище и просторней, вешалка — нагруженней, а вместо той вон стены у него — дверь в другую комнату. Все они похожи, капитан. И люди и квартиры…