Шрифт:
— Ты знаешь, Эрви, говорят, Аказ ранен!
— Знаю,— спокойно ответила Эрви.
— Как ты можешь?! Он, может, умирает... а ты. Ведь он муж!
— Мой муж, а не твой. Тебе какое дело?
— Так это для всех горе!
— Он патыр, не старуха. Ему к ранам не привыкать. Ты о своем брате заботься, а об Аказе есть кому без тебя думать,— Эрви исподлобья взглянула на Ирину и, поднявшись, пошла в дом.
Ирина настолько была взволнована и испугана, что не заметила неприязни Эрви. Отыскав Янгина, она попросила немедленно дать коня, чтобы ехать в Свияжск.
Кончились перелески, дорога нырнула в дремучий лес. Со страхом направила Ирина коня под своды сосен и елей. На нее дохнуло сырой прохладой, конь с рыси перешел на шаг. Вдруг сзади раздался топот. Ирина оглянулась и увидела Эрви. Она скакала на вороном жеребце, расстегнутый белый кафтан крылом метался за ее спиной. Только сейчас Ирина поняла, какую ошибку она совершила.
— Далеко ли побежала, соседка? — спросила Эрви, выравняв своего коня с лошадью Ирины.
— К Сане, во Свияжск,— ответила Ирина, не глядя на Эрви.
— Врешь. До Свияги более ста верст — ты это знаешь?
— Я думала...
— Я знаю, что ты думала. Поворачивай назад!
Ирина покорно потянула повод коня влево. Резко осадив жеребца, повернула обратно и Эрви.
Долго ехали молча.
— Больно худо может случиться, если еще раз в Свияжск поедешь,— сурово произнесла Эрви.— Знай; у нас женщины из-за мужей не ссорятся, лицо друг другу не царапают, волосы не вырывают. У нас каждая женщина нож имеет, лук и стрелы имеет, и если в дальнюю дорогу ездит, все это с собой берет. Запомни.
Больше они до самого Нуженала не сказали ни слова.
ПЛАЧ СЮЮМБИКЕ
Кони вздрагивали от утренней прохлады.
Вокруг ночевки ходили сторожевые, поеживались. Ночь вроде бы еще летняя, но сырая, с холодком.
Люди спят. Костры погашены. Только из шатра сквозь полотнища пробивается неяркий свет.
В шатре двое: Алим, сын Кучаков, да Пакман.
— Мы с тобой люди одной судьбы,— говорит Алим.— Оба
несправедливо обижены, оба правды ищем, и благодарение аллаху, что мы встретились.
— Сердце мое ожесточено!—воскликнул Пакман.— Злость во мне кипит, как смола в котле. Тугаевы сыновья за то, что перед русским царем на носках стоят, ходят в мехах и бархате, коней имеют самых лучших, сабли в сафьяновых ножнах. Русские дали им власть, деньги, довольство, А я, верный слуга Казани, одни лишения да обиды терплю. Из родной земли убежать пришлось... Сколько лет я помогал твоему отцу, царице Сююмбике, а как пришла беда — разве кто-нибудь вспомнил обо мне, помог?
– — Беда не только к тебе пришла, друг мой. Мне тоже из Казани убежать пришлось, отец мой, говорят, в плену у Шигалея. Может, и в живых уже нет. И царице Сююмбике тоже нелегко— не зря гонца за мной послала, в Казань зовет. Завтра мы будем в городе, и я обещаю тебе: скоро жизнь твоя изменится. По секрету тебе скажу: был в Бахчисарае, руку Гирею целовал, нужду казанскую рассказывал. И обещал мне крымский хан накрепко: пошлет на Москву двести тысяч всадников. Ты подумай — двести тысяч! Русским не только в Свияжске, в Москве не удержаться! Снова возвеличится Казань, и снова засияет звезда Сююмбике. Обещаю тебе: будешь князем всей Горной стороны, царем в Свияжске сядешь. Братьев Тугаевых поймаю сам — тебе отдам, казни их, как хочешь.
— Аказа на кол посажу,— мрачно говорит Пакман. Но потом тревожно вытягивает шею, спрашивает Алима: — А вдруг Сююмбике меня над Горной землей поставить не захочет?
— Царица сделает то, что я захочу. Служи мне верно — и будет все, как тебе хочется.
Фитиль в плошке с жиром трещит и гаснет. Серый предрассветный мрак окутывает шатер.
— Поспим перед дорогой,— говорит Алим, растягиваясь на кошме.
Но разве уснуть, когда голова полна тщеславных замыслов!
В Казани тревожно. Над городом расправила черные крылья мрачная неизвестность.
Сююмбике мучительно ищет опору — опереться не на кого.
Нет вестей от Алима, нет вестей из Бахчисарая. Подмогу из Крыма пошлют ли?
Ногайские князья помогать Казани не хотят. На повеление царя царей, турецкого султана, ответили угрозой.
Знатные казанцы собрались сегодня на совет. С царицей говорить хотят. Сююмбике сидит на троне, вцепилась в подлокотники до синевы в ногтях. Подалась вперед, ждет, что эмиры и сеиты скажут.
— Мы у тебя спросить хотели, мудрая царица,— не спеша начал свою речь эмир Муралей,— как дальше ханству нашему жить? Москва снова грозит нам большой силой. Каким щитом загородишь ты, мудрейшая, наше государство?
— Разве в Казани не осталось смелых и храбрых воинов? — Сююмбике откинулась на спинку кресла, напряженное до сих пор лицо осветила легкая усмешка.—Неужели город наш, отбивший двенадцать походов Москвы, обеднел богатырями? Видно, сильно стреножил страх наших храбрых мужей, если они прибежали спрашивать у женщины, каким щитом она прикроет город. Скажите мне, мужественные эмиры, прятаться за подол бабы — мужское ли дело?