Жалость проснулась в Аказе от ее таких слов. Он нежно об­нял Эрви левой рукой, правой погладил причесанные волосы.

Эрви проворно сняла гусли со стены, положила на колени му­жу. Аказ не спеша настроил их, коснулся струн легким движением пальцев, заиграл.

Знакомая, много раз игранная мелодия на этот раз не лилась из-под пальцев плавно, как речка, а выплескивалась с неприятным шумом, струны звенели совсем не так, как раньше. Аказ недоволь­но морщился, голова его склонялась все ниже и ниже к инстру­менту, казалось, сейчас он бросит играть. Но наступил какой-то миг, Аказ овладел мелодией и стал вспоминать слова свадебной песни.

У Аказа была хорошая память, но странно, он никак не мог вспомнить те слова. Аказ понял: песню ту не вернуть. Теперь серд­це подсказывало другие слова, и Аказ тихо запел:

Весною лучистою Тают снега...

Я думал:

И горе растает,

Но дни пролетели.

Но ночи прошли.

А горе все прибавляется.

Печально звенели струны, голос певца дрожал, и много не­высказанной тоски было в этом голосе.

А жаркое лето Когда пришло,

Я думал:

Исчезнут печали,

Но дни пролетели,

Но ночи прошли —

А горе все прибавляется.

Подумал я осенью,

Сняв урожай:

Зимою заботы забуду.

Но дни пролетели.

Но ночи прошли —

В кудрях зима пробивается.

И захлестнула сердце тоска, медленно затихли, будто умирая, звуки мелодии, даже ветер за окном перестал выть. Тихо стало в кудо.

— Это не та песня, Аку,— с горечью в голосе сказала Эрви,— совсем не та. Тогда гусли радовались и смеялись—теперь они сто­нут и плачут. Отчего это? Может быть, это не твои гусли?

— Да, гусли совсем плохо играть стали. Как будто не мои,— согласился Аказ.

Эрви забыла сменить лучину, и та, обуглившись, пустила вверх струйку дыма, потухла. В кудо стало темно. Долго молчали в тем­ноте муж и жена, каждый думая о своем...

На рассвете Аказ ушел в лес. Эрви проводила его без упреков. Вечером они много говорили, муж был ласков с ней и внимателен. В душу Эрви пришел покой. Чтобы не томиться в кудо, она пошла под навес, где бабы мяли коноплю. Оделась в старый кафтан, на­глухо повязала платок и принялась работать вместе с бабами. Сначала работницы молчали, но потом разговорились, начали шу­тить, петь песни. «Какая я дура была, что сидела дома»,—поду­мала Эрви. Разговоры были разные: о скором приходе русских, о предстоящей войне и, конечно, о мужьях, женихах и невестах. Когда заговорили об Аказе, Эрви в шутку сказала, что муж дома бывает мало, наверно, завел на стороне молодую. Все рассмея­лись, одна из пожилых женщин сказала строго:

— Он и без тебя на чужих баб не смотрел, а теперь ему до того ли.

И Эрви стало еше легче.

В полдень, когда все работники ушли на обед и двор опустел, Эрви принялась готовить пищу. Разожгла очаг, повесила котел, засыпала крупу, бросила кусок сала. Взяла ведро, решила сходить за водой к роднику. Не успела спуститься по склону, увидела двух всадников. Они подъехали ко двору, спешились, привязали лоша­дей к коновязи. Один — пожилой, другой — помоложе.

Вот путники почти у ворот и Эрви видны хорошо. Парень не только красив, но и очень строен. Однако есть что-то очень странное в его походке, движениях. Не доходя до ворот, путники остановились и зашли в кусты орешника. Эрви поняла, что они хо­тят тут укрыться, и верно: со стороны ворот их теперь не видно ни­кому. Но Эрви их видит хорошо.

Пожилой путник, оглянувшись по сторонам, перекрестился. Сомнений не было: это русские. Молодой поправил пояс, потом очень уж привычным для Эрви жестом завел руки за шею, выта­щил оттуда какой-то предмет, зажал его в зубах. Потом тряхнул головой... и из-под шапки показались две толстые косы. «Это ба­ба!»— подумала Эрви и радостно рассмеялась. А спутница между тем быстро и проворно переплела косы, плотно уложила их на го­лове и снова прикрыла шапкой. Эрви захотелось, чтобы они вошли. Аказ все время говорил, что русские хорошие люди, сейчас она посмотрит, верно ли он говорил.

Эрви быстро вернулась и сама открыла ворота путникам.

К ее немалому удивлению, пожилой сам заговорил с ней по- черемисски:

— Мир дому твоему.

— Входи с добром.

— Аказ дома ли?

— Скоро придет,— ответила Эрви.— В кудо идите, вместе ждать хозяина будем,— и, посмотрев на молодого, лукаво повела глаза­ми, рассмеялась.

— Издалека ли? — спросила Эрви, когда гости уселись на лав­ку у о.кна.

— Из Свияжска.

— Снимайте кафтаны, отдыхайте, а я пойду еду приготовлю. Наверно, голодны?

— Спасибо,— ответил пожилой, снимая кафтан.

— А друг твой, видно, язык съел? — спросила Эрвл и опять рассмеялась.

— Молод, несмел еще.

— Шапку сними, несмелый! — Эрви расхохоталась.

— Ему шапку снимать нельзя — голова болит.

Вначале Эрви обиделась на их ложь, но потом подумала, что, видно, не ради зла скрывают они косы, и сказала тихо:

— В нашем доме пусть у вас голова не болит. Вы еще по бе­регу Нужи шли, а я уже знала, что у нее косы под шапкой. Му­жика можно обмануть, а бабу разве обманешь? Твоя дочь, на­верно?