Шрифт:
«Держись, княже, — донеслось издалека. Судских узнал голос Тишки-ангела. — Ты выполнил завет и прощен Всевышним. Что ж ты не воспользовался мечом архангела?»
Сознание опять угасло.
Двумя прыжками Луцевич достиг пилотской кабины и, приоткрыв дверь, чтобы не нарваться на пулю, крикнул внутрь:
— Ребята, все в порядке, курс на Питер! Быстрей! Старшой, не держи дизеля!..
5 — 22
Пармен доехал до Рязани лишь в первом часу ночи. Рейсовый автобус останавливали патрули раз десять, проверки были тщательные. Притихшие пассажиры не сопротивлялись: опять в стране бунт, ищут зачинщиков и бандитов. Кто опять? Конечно, коммуняки, кому еще!
Так думал каждый, хотя на самом деле обычным грабежом занимались подручные Лемтюгова в Москве и области по крутым особнякам, но Гречаный установил жесткую систему перехвата, от чего все кошки ночью были черными и, само собой, коммунячьими.
На последний автобус в Скопин Пармен опоздал, но в пору отходил поезд на Ряжск. В общий вагон билетов не было, пришлось ему раскошелиться на купейный.
К его удивлению, он оказался единственным пассажиром в купе. Кто-то не поспел в дорогу, и Пармену повезло. Постель он не взял, к неудовольствию проводницы, и, облокотившись на свернутый матрас, подремывал. Дверь плотно не прикрыл и выглядывал из-под ладони в коридор просто так.
Подвыпивших молодых парней, шастающих по коридору, он заприметил сразу. Они занимали подряд три купе, галдели и прогуливались по вагонам от нечего делать.
«Ну и компания, — осуждающе подумал Пармен. — Кто бы это?»
Ясность внесла проводница, пришедшая забрать лишние одеяла: спортсмены едут после соревнований в Москве.
— Ох уж и никчемные, колобродят от самой Москвы, нахальные, а сумки у них тяжеленные, здоровые…
— До Саратова, небось? — полюбопытствовал Пармен.
— Ишо и в Саратов таких. До Ряжска, как и вы.
«Попутчики», — отметил он и потерял к ним интерес.
Только не понравилось Пармену, когда среди ночи вошел в купе один из этих спортсменов, здоровенный, подбородок утюгом, включил свет и принялся разглядывать Пармена. Он поднял голову на пришельца и встретился с абсолютно трезвым взглядом.
— Спи, дед, — успокоил он Пармена и ушел, плотно задвинув дверь. Света не выключил.
«Старший, наверно», — не обиделся Пармен. Выключил свет и приуснул спокойно до упора. Спортсмены, так спортсмены.
Перед Ряжском его разбудила проводница. Он оделся и, сидя в купе с открытой дверью, ждал, когда спешный люд освободит проход. Выходя в тамбур, переругивались спортсмены, бухали их тяжелые сумки о переборки. Пармен терпеливо ждал.
Поезд затормозил, и Пармен покинул купе. В коридоре было свободно. Он застиг последнего спортсмена в тамбуре, тот с усилием нес перед собой увесистую кису из брезентовой ткани.
Пармен вышел на перрон. Всего лишь шестой час утра, и оказии до Скопина ждать нечего, да там еще до хутора километров двадцать пеше по морозцу… Опоздал, ничего не попишешь.
Спортсмены устремились к выходу в город, а Пармен — в зал ожидания. Пустыми были все места, но Пармен стал разглядывать из окна привокзальную площадь.
«Хорошо живут! — отметил он усаживающихся в два крупных джипа знакомых по вагону парней. Отметил Пармен и шипованную резину на широких скатах, усиленные фары и лебедки впереди. — Молодые, прыткие, призы, небось, взяли…»
— Могу обратиться? — услышал он за спиной и — прикосновение к плечу. Он оглянулся и увидел дядьку лет шестидесяти с доброй рязанской физиономией и робкой улыбкой. — Я вот наблюдаю за вами и так думаю, что до утра вы ожидаете. Часом, не в Скопин надо?
«Это еще почему?» — не торопился с ответом Пармен. Гречаный строго-настрого запретил добираться с попутчиками. Только автобусом, а в Скопине его дождется машина. И только так.
— Я почему спрашиваю, — наседал доброхот. — Провожал сына с детьми, а назад одному боязно, и если вам в Скопин, милости просим. Мил человек, не сумневайтесь, у меня «аппарат», я и в район свезу, если надо, и у меня почаевничаете в Скопине.
«Извозом занимается, — понял Пармен. — Про внуков наврал. Ехать один боится, а сидеть до утра жадничает».
— А до Скопина сколь возьмете?
— Ничего не возьму, — решительно заявил дядька. — За уважение не беру. А в район если, сговоримся. Евфимием меня зовут, — представился дядька, протянул ладошку лодочкой и подчеркнул: — Е, Be.
Пармен согласился. Они вышли на привокзальную площадь, и дядька сразу повел его к одинокому «ижу-комби», какие остались не в каждом музее. «Аппарат» густо запорошило снегом, видать, не один час дожидался Евфимий пассажиров, а свою первую весну справил давным-давно, если не раньше хозяина. Любовь к нему, стало быть, сберегла. Однако двигатель затарахтел с полуоборота, и рабочий ход оказался ровным, и хозяин управлял им умело.