Как оно все же сложно, современное производство, как выросли потребности человека! Когда-то он шел пешком по дороге русской истории, скакал на коне, менял лошадей на почтовых станциях, останавливался у какой-нибудь часовенки испить водицы из родника, передохнуть, закусить. Нынче по этим дорогам он катится на машине, ныряя по спуску вниз, взлетая на гребень холма.

Взгляду снова как бы открылась на миг дорога, некогда проложенная через Брынские чащи, сосредоточенное, захваченное гонкой лицо водителя, старушка, крестившаяся на каждую церковь, спутники, вспоминающие о своей, в общем-то ведь совсем недавней юности. Сколько всего свершилось на памяти одного только поколения! Трудно даже осмыслить. Помогала мне в этом Галина Борисовна Соколова, с которой меня познакомили. Однако не буду забегать вперед.

Верхнее помещение, куда я поднялась, походило на большой, просторный чердак. Лежали кучей мешки с какими-то порошками, помеченные штампами иностранных государств. Торговля, существовавшая всегда, и во время князя Ярослава Мудрого, и в средние века, когда Ярославль был одним из главных центров русской торговли, и во времена Петра, строившего на Плещеевом озере первый, положивший начало военному и торговому, флот, — нынче обрела вон какой широкий размах.

Шины тоже включены в торговый оборот. Но чтобы их послать за рубеж, необходимы те порошки, что лежат в бумажных пакетах.

Я вернулась в вальцовку, куда из бункеров сваливалась по трубам черная бесформенно-бугристая масса. Подумала, что таков был и хаос мироздания, пока все на земле не обрело свои формы. Масса корчилась, вспухала над цилиндрами вальцов, и они, вращаясь, захватывали ее, затягивали в щель. Разогревалась, скрипела, пищала, звонко лопались попавшие во внутрь пузырьки воздуха, и этот звук, как хлопки в ладоши, сопровождал вращение вальцов, от которых исходили волны тепла.

Вальцовщики-пресс-машинисты, наблюдая за своими машинами, регулировали зазор между валами и, установив необходимый режим, отходили в огороженный у стенки уголок, наблюдая оттуда за ровной маслянисто-черной лентой, в которую превращалась усмиренная масса.

Ленты перетекали с машины на машину. Вот высокий, худощавый рабочий отрезал от ленты полоску и пошел с ней к прилавочку, за которым сидела миловидная девушка в розовой легкой косыночке, из-под которой выбивалась на лоб прядь светлых, в мелких кудряшках, волос. Передней, как и положено на прилавке, стояли весы, другие приборы, лежали инструменты, справа находились котлы для вулканизации проб.

— Сейчас наша девочка Люба определит, какого качества смесь, нет ли брака. Молодая она у нас, а вот, смотри-ка ты, всех нас в руках держит, — сказал проходивший мимо рабочий. Голос его прозвучал тепло, несколько покровительственно, что позволило мне спросить, как зовут его и давно ли работает в цехе он сам.

— Шалугин Артем Васильевич, в этом цехе десять лет. — И уже с оттенком рабочего превосходства: — А всего на шинном больше двадцати. Так что скоро на пенсию.

— Не рановато ли? — На вид ему было не более сорока двух-трех лет.

— Никак не рано. Нам здесь положена пенсия на десять лет раньше, чем всем остальным. Красавицы наши дамы как книжку в собесе получат, так замуж выходят. А что? Невесты с приданым. Да, да. Не верите? Спросите ну вот хотя бы у Любы. Ну как, Любаш, просветишь товарища? Да ты не смущайся, — осклабился он и пошел на скамеечку у стены, где сидели, покуривая, его коллеги.

Люба, Любовь Афанасьева, контролер ОТК, отвлекшись на минуту, тряхнула кудряшками, подтвердила: да, действительно женщины, проработавшие в цехе не менее семи лет, получают пенсию в сорок пять лет. Хоть и считается производство их вредным, но за здоровьем рабочих следят врачи. Есть свой профилакторий, дома отдыха, если требуется кому, дают в санаторий путевку. Разговаривая со мной, она доставала пинцетиком из формочки пробу, измеряла ее, определяла прочность и качество работы тех, кто находился с ней рядом. Сама же она окончила восемь классов, пошла в специальное училище, а после сюда. В общем-то ей здесь нравится. Люди хорошие.

— А клубы спортивные есть? — Я вспомнила свой любимый зал на Обводном канале, где проводила тогда большую часть свободного времени.

— И стадион есть, и бассейн, и в клубе спортзал...

— Сама-то увлекаешься спортом?

Люба неопределенно кивнула, сосредоточилась, взвешивая пробу, отключившись от того, что происходило вокруг.

Наконец-то я добралась до кабинета Ивана Григорьевича Бычека, начальника цеха, того, где работал Жуков. Не застала Бычека — болен был. Принял меня его заместитель, Валерий Иванович Новогран, бледнолицый, с быстрыми, даже какими-то нервными жестами, человек лет тридцати восьми-сорока. Поговорили вначале о том о сем, о Ярославле, в котором сам он, костромич по рождению, любит больше всего свою Волгу, за ее просторы и величие, и красоту. Отпуск он проводит с семьей в тех низинных местах, которые всем известны с детства.

— Помните стихотворение Некрасова, посвященное русским детям: Дедушка Мазай и зайцы». Строки там есть: «Дети, я вам расскажу про Мазая. Каждое лето домой приезжая, я по неделе гощу у него. Нравится мне деревенька его...» Вот и мне нравится этот низинный край, разливы большие, редкие деревеньки. Простор, — говорил Новогран.

Я спросила о том, что касается непосредственно шинного, о переменах, которые произошли в их цехе за последние несколько лет. Валерий Иванович, пытливо взглядывая на меня, стараясь определить, что именно мне хочется от него услышать, медлил с ответом.