Солнечный ход
вернуться

Барабаш Дмитрий
Шрифт:

Две реальности

Точка перетеканияиз реальности в сон,из фантазии в воплощение,в стены, в дом.Точка перетеканияиз сумрака в теплоту.Как мне пройти тебя?На каком переплыть плоту?

Голый король

Прозрев от крика детскоготолпа вопила: «Гол!»На короля, одетогов невидимый камзол.И никуда не деться мнеот правоты людской,вживаясь в стены фресками,сливаясь с их тоской.Но я храню молчаниеи, слыша детский крик,немею от отчаянья,к которому привык.

Демон

А если все, что есть —он самое и есть?Он сам себя и ест.Он сам себя и дышит.Он сам себе поети письма ночью пишето том, что он сидитодин не зная гдемо,сердит и нелюдим,как лермонтовский Демон.Тут без Тамары как?Тамарка без Кавказа?Казалось бы, пустяк,а мысль, она – зараза,начнется с запятойи длится всем на свете.И никакой чертой!И ни в какие клети!

Тело

Тело как тормоз,как подведение итога,тело как компас,ведущий бродяжить Бога,чтоб осмотреться, потрогать,скрутиться в страсти,чтобы сложившись в тело,разбиться опять на части,чтобы развеять мрачных прогнозов страхи,что бы над черной сценой,словно верхом на плахе,в холщевой парить рубахе,свет пропуская в дырки,спичкой чертя на чирке,искрами рикошетя,точно в кого-то метя.

Караван

Не нужно райских островов —нам хватит лежаков на пляже,и нарисованных на сажевеселой Африки белков.Одной фигуры бедуинав пустынно синем Пикассо.Собаки сгорбленную спину.Вечерней вечности лассо.Всех египтянских рынков запах,впитавший рыбу всех морей,пиратских подвигов и страхов,колец, торчащих из ноздрей.Всех пирамид и минаретов,всех куполов, кубов, крестов.Шел караван земных поэтов,не оставляющий следов.

Египетские ночи

В кофейно-позолоченном Египте,у волосатых ног высоких пальмвы ничего, наверно, не хотите,и ничего вам, в общем-то, не жаль.Такие ноги, Господи, что морекраснеет, не дотронувшись песка.Вы говорите, что бывает горе?Что гложут вас печали и тоска?Египетские ночи шоколадны,в тенях прибрежных шелестит гашиш,по набережным лучшие нарядыразбрасывают Лондон и Париж.Здесь голышом, забыв про минаретыи острый блеск арабских хищных глаз,распутницы, художники, поэтыбегут по пляжу, как в последний раз.

Божий дар

Нам жизнь без трагедии скучна.Ирония растворена в сатире.И не бывает горя от ума,как войн, злодействи мудрых харакири.Свет равновесий выверен и строг,не оставлет права на несчастье:как может быть несчастен лепесток,являющийся маленькою частьюгармонии,пустившей корень в гной,чтоб выпестовать капельку нектара.Трагедия – пытаться стать собойи не принять Божественного дара.

Сердце

Руку на пульсе мыслидержал, как его там, Бах.Или, точнее, Моцарт,Свиридов, Бетховен, Шуберт…Сердце на пульсе мыслибилось, как на подносе.Обрезанные аортыжадно глотали воздух.

Слепое счастье

Кто обвинит слепого, если оннаступит на подснежник синеглазыйи скажет, что цветы растут из вазы,а ствол кленовый пахнет соловьем?Есть ли вина в пристрастьях папуаса,живущего в болотах, меж лиан,в том, что он любит человечье мясо,а чужеземец слаще, чем варан?В чем ошибались патриоты рейха?В чем были правы дети кумача?И чем добрее золотая змейкаужаленного ею палача?В незрячем мире между полюсамиесть равновесие таинственных основ:открыв глаза, мы выбираем сами,куда идти из хаотичных снов.Пока ты слеп – нет ни суда, ни воли;безгрешен, словно волк или овца.Открыв глаза, ты выбираешь ролигероя, негодяя и творца.И здесь уже не спрятаться в тумане,не отступить за заповедный круг,ты знаешь все о правде и обмане —ни боль разлуки, ни святой испугне оправдают позабытых реплик.И тут уже, хоть выколи глаза,в тебе убит обыкновенный смертник,и суд суров, и всюду небеса.

Встреча

Не оборачивайся, не ищи никого за спиной.Это я говорю.Это ты говоришь со мной.Ты все правильно слышишь:под строчками твои мысли. Твои слова,как под кожей, под ребрами,пульсируют почками,набухая к весне,изгибаются, как трава,прорастая сквозь землюлютиками-цветочками.Если ты задержался здесь, знай —я тебе внемлю.Я и сам много раз находил такие слова,словно лаз в кустах между пышных фраз,между лживых эпитетов.Ты идешь на свой голос, видя то,что я видел прежде.Видя то,что мы видим вместеспустя лет двести.