Солнечный ход
вернуться

Барабаш Дмитрий
Шрифт:

Траурные марши

Можно тронуть и Шопена,несмотря на страшный марш.Черный провод от торшера —в абажурный антураж.Красный бархат занавески,муть затюленных зеркал.Как-то очень по-советскик звукам этим привыкал.Что-то в них помпезно злое«трах ба бах», да «трах ба бах».Моцарт все же – про другое.И совсем иначе – Бах.

Сэлинджер

Стержень жал.Авторучки ломалодну за другой,перемазался пастой,махая бейсбольной битой,чем-то рассерженный,поругавшись с чужой женой,не сермяжною правдой,а хваткой железнойСэлинджерполз, как тень от елкиползет под кремлевской стеной,дрожью ржи к Селигеру —Сырдарьей по Онежскойстерляджи.

ХеминВэй

Хемингуэй с улыбающейся бородойбрел по улицам Кубы, пиная банку.Шел на встречу с Павлой Рудой,или Паблой Нерудой, или Фазилем Кастро.В то же время старикумолял золотую рыбку.А она отвечала: «Помилуй, старче,я готова сама к тебе в лодку,но не допрешь же».Тут же Вангоги бегали с гоголем-моголеми лепетали: «С похмелья – милое дело!Лучше, чем банку пинать по ночной Гаване,выпил бы рому и застрелился в ванне».

РАН

Говорила сестрица Аленушка:«Не пей, Ванечка, из копытца,даже если в нем плещется солнышкои волшебно искрится водица».Не послушался братец Иванушка,выпил он злую горечь познания.И явился профессор Капицапрямо в сердце открытое Ванино.И поведал: «В копытце копилисьмиллиарды по гибкой гиперболе,как по фазе, по папиной фазе!Демографствуя к точке качанияот прозрения до отчаяния,отраженного в каждой расемира-блеянья, бого-мычания,продолжения окончанияиндивидуума в подклассечеловеческого озверения.В каждой плате апокаления,в каждой мыслимой им пластмассенамечается просветление,предначертанное в ипостаси».

Середина

Встретил как-то раз Ходжа Насреддина.Говорит ему:– Вот ты – Насреддин,я – Насреддин,а есть ли между нами где-нибудь середина,за которой и ты – один, и я – один?Отвечает Насреддин Насреддину:– Ни дай Бог найти мне ту середину.Там пустыня до скончания века.Ни травинки, ни человека.

Кыргызская стрекоза

Поэзия – это самый дурной

и неудобный способ выражать свои мысли.

Пушкин… как киргиз, пел

вместо того, чтобы говорить.

Лев Толстой
Как все срастается на плоскости —сюжет расчерчен по прямым.Какой кошмар – в преклонном возрастепочувствовать себя Толстым.Давно пора играть с объемами,вплетать в пространственный узорэпохи с пестрыми коронамивосходом выкрашенных гор.Земля из трубочки горошинойлетит в замыслимую дальсреди травы давно не кошеннойи узнаваемой едва ль.А тут все плоскости, да плоскости.Сижу, шинкую колбасу.Какой кошмар – в преклонном возрастевозненавидеть стрекозу.

Три Ноя

Вот так всегда: сначала лютый знойрастопит ледники, потом потоп,и первый армянин, широконосый Ной,нахмурит свой едва заметный лоб.Но есть, однако, версия другая,что Ной был Ноей, девушкой прекраснойс глазами глубже тысячи однойи той безумной, той багрово-краснойгорячей ночи на исходе мая.Иное третья версия гласила:мол, Ной святой был никакой не Ной —так, просто по морю носило.

СЛЕДУЕТ ЖИТЬ

Зеленый

Когда зеленый зеленеети позвоночник бьет в зенит.Земля не сеет и не смеет,а шея сини не сулит.Седьмая зиждется скамейкана склейке искренней росойи рассекается, как змейка,блестяще вздернутой косойна клецки, хлюпки изумрудав горячий сладкий чернозем.Путем стальным дрожит посуда,птенец царапает гвоздемизвестку скорлупы слюнявой —зеленоглаз и липкопёр.С люлю подсахаренным славойпро клю, про кля, про кру га зор.

Призрачное дальнодействие

Арсению

Сегодня я убил врагаиз-за угла, кинжалом в спину.Я в тот же миг писал картинуи составлял в слова слогао том, что полюбил врага.К одной другую половинусебя пытался приложить.Я выбирал, где лучше жить,чтобы потом поведать сынуо том, как думать и служить,какую покорять вершину,какою бабочкой кружить.Но половины не сходились.В одной из них кинжал торчали рукояткою качал,другая – облаком клубилась.Я думал, что, убив врага,я зарисую, зарифмуюи уведу пастись в лугасвою возвышенно инуюкорову совести святой.Но выходило – я другой.Ни пастушок небесных тучек,ни света белого попутчик,ни донкихотчик со слугой,а гад с кровавою рукой,предатель, сволочь и лазутчик.Сознанье билось мотыльком,попав меж двух прозрачных окон.В одном из них был дураком,а во втором – почти что Богом.Как гений и злодейство, каклуны осколок с задним видом.Я пропустил дорожный знаки стал душевным инвалидом.