— Почему не упомянул?

— Так то ж нашенское, простое да грубое.

Задумавшись, отрок медленно повторил:

— Простое и грубое. Хм. Ты скупаешь готовую посконь у крестьян, или выделываешь ее сам?

— Как есть скупаю, государь–наследник.

— Много ли таких гостей торговых в суровском ряде, как ты?

Внутренне вздохнув, Тимофей признался:

— Да с пяток, пожалуй, наберется. Поиздержался я в последнее время, дела забросил…

Немного помолчав, наследник вновь проявил интерес, правда совсем к другому предмету:

— Где ты взял свой дар?

Разом вспомнив, сколько серебра пришлось отвалить за пять потрепанных книг, купец с некоторым злорадством (исключительно добрым, разумеется) поведал про лавку торговца Фалалея на Книжном ряду.

— Сколько ты заплатил за него?

На место злорадства пришла легкая тоска. Впрочем, тут же смытая радостным удовлетворением: его сын жив и здоров, а остальное пустяки!

— Полторы сотни рублей, государь–наследник.

Против ожидания, царственный гость совсем не впечатлился величиной суммы, коя была равна годовому жалованию аж тридцати приказных дьяков зараз. Точнее впечатлился, но совсем не так, как ожидал от него хозяин дома: слегка дрогнув лицом, мальчик некоторое время держался, пока смех не победил его невозмутимость.

— Ты… Ха–ха!.. Ты и в самом деле хороший купец, Тимофей сын Викентия.

Резко посерьезнев, царевич пояснил повод для своего веселья. А также причину, по которой он столь щедро одарил своей благодатью всю купеческую семью:

— Настоящая цена этого трактата — его же вес в золоте.

Слегка переменившись в лице, хозяин медленно осознал, как сильно ему повезло. Купить за неполный пуд серебра почти два пуда золота — про такую удачу он даже и не слыхивал!..

— Какие иноземные языки разумеешь?

Старательно изгоняя из мыслей блеск немаленькой кучки золота, Тимофей перечислил:

— Фламандский, гишпанский и германских немчинов.

— Какой именно?

Видя, что купец затрудняется понять, о чем именно его спросили, царевич быстро проговорил непонятную фразу, ожидающе вскинув правую бровь.

— Прости, государь–наследник, не совсем разобрал?..

Вместо повторения прозвучала новая фраза, на слух — почти такая же, как и первая.

— Ээ?.. Талерами расплачиваюсь. Их везде принимают.

— Понятно, пляттдойч. Язык Ганзейских городов… В каких из них тебе довелось побывать?

— В Любеке, Гамбурге, Люнебурге, Ревеле, Новгороде, Мемеле, Штетине, Брегге и Антверпене. Еще в Риге и Гданьске, но всего един раз — больно уж неласково там принимают гостей торговых из Руси.

Ненадолго задумавшись, и медленно проведя пальцами по столу, мальчик задал новый вопрос. Вернее, уточнил старый:

— Ведом ли тебе какой восточный говор?

— Как же!.. Тот, на котором османы меж собой балакают, и язык персов.

Язык татар хозяин упоминать не стал — он и так молчаливо подразумевался.

— По–персидски только говоришь?

— Да, государь–наследник. Ежели какая грамотка на ихнем, так я ее толмачу знакомому несу.

— Хорош ли он?

— Весьма хорош, государь–наследник. Что ни дашь — все читает, и письмецо может при нужде отписать. Как–то даже похвалялся, что двунадесять немчинских языков превзошел.

Вспыхнувшие на мгновение глаза показали интерес царевича:

— Имя толмача, где найти?

— Емелька–беспалый, с утра до вечера при Гостином дворе отирается…

Вспомнив, кому он отвечает, купец моментально поправился:

— Охочих до его умений ждет.

— Вот как.

Царевич помолчал, что–то прикидывая и решая, затем спокойно спросил, очень чисто выговаривая слова испанского языка:

— Хочешь служить мне?

Без всяких раздумий Тимофей просто опустился перед царственным отроком на колени и торжественно перекрестился. А вот ответить вслух так и не успел:

— Не спеши. Мне невозможно солгать, от меня невозможно уйти против моей воли, и я…

Десятилетний мальчик очень нехорошо улыбнулся.

— Не люблю глупцов и предателей. Пока же — завтрашним полднем я буду молиться в Благовещенском соборе. Приведешь мне своего беспалого толмача.

Вновь перейдя на родную речь, наследник поднял хозяина с колен, и встал сам, направляясь на выход. Увидев в сенях явно поджидающую мужа купчиху, он скользнул взглядом по ее безупречно набеленному лицу с насурьмленными бровям и едва заметно поморщился. Усевшись в богато украшенное седло своего кабардинца, царевич подобрал поводья и в полный голос попрощался с супружеской четой: