— Этот.

Медленно, и словно бы опасливо к юному имениннику приблизился игреневый кабардинский красавец, с молочно белой гривой и хвостом, и шоколадного цвета корпусом. Подошел вплотную, тщательно обнюхал протянутую вперед ладонь, а потом спокойно вытерпел немудреную ласку — поглаживание все той же самой ладонью. Затем наследник обошел вокруг своего подарка, придирчиво рассматривая, плавно повел рукой — и жеребец тут же послушно лег на землю. Встал, уже неся царевича на своей спине, и игриво загарцевал по загону, время от времени косясь на обретенного хозяина лиловыми глазами. Луки опять едва слышно скрипнули, возвращаясь в спокойное состояние, но стрелы с игольчатыми наконечниками так и остались лежать на тетивах.

— Эк он его!..

Услышав тихий шепоток, Иоанн Васильевич горделиво вскинул голову, обводя свиту и гостей прищуренными глазами. И увиденным остался доволен: неподдельное потрясение и удивление на лицах одних, почтение и глубокая задумчивость у других, равнодушным же и вовсе не остался никто. Велика благодать отрока его крови — и раз Бог явил ему столь ясный знак, то все его деяния и замыслы были праведными! Тем временем, царевич снова соскользнул на землю, поманив к себе еще одного жеребца. Редчайшей изабелловой масти аргамака, выделяющегося вдобавок еще и синими глазами.

— Этот.

Все повторилось: опасливо–осторожное обнюхивание руки, ласковые прикосновения, поездка без седла…

— Этот.

Вороной аргамак попытался было взбрыкнуть, почувствовав на себе всадника, но быстро передумал, пройдясь по загону горделивым галопом. Успокоившиеся рынды убрали стрелы с тетив, а после того как мальчик вернулся в седло Черныша, и вовсе вернули свои составные луки в саадаки .

— Я выбрал, отец.

Вокруг царственного отрока словно сама собой появилась его охрана — четверо дюжих постельничих сторожей, разом перекрывших любые подходы. Немного помолчав, великий государь милостиво кивнул князю Черкасскому и коротко повелел гостям и свите:

— Веселитесь!

А сам вместе с сыном направился к митрополичьему подворью, время от времени непроизвольно хмурясь: предстоящая беседа одновременно и тяготила его своей неизвестностью, и искушала великой надеждой. Давно уже должен был состояться сей разговор, но сначала помешала поездка в обитель, затем свадьба, потом десятилетие Митеньки… В Чудовом монастыре их уже ждали — приняли скинутые шубы, поднесли чашу для омовения рук и проводили в жарко натопленные покои, где их встретил седовласый хозяин.

— Сынок. Садись–ко вот сюда, поближе.

В руках митрополита появились четки, очень похожие на подарок Зосимы, затем он медленно прошелся вдоль дальней стены, возжигая свечи, и кратко помолился.

— С Божией помощью, начнем.

Иоанн Васильевич ласково растрепал длинные волосы первенца, и осторожно спросил:

— Митенька, скажи нам, что может твоя благодать?

Десятилетний мальчик немного помолчал, явственно косясь на архипастыря, а потом все же начал перечислять:

— Целить людские недуги. Наделять воду благодатью. Снимать и налагать родовые проклятия… Правда, я пока только с Вани снял, да с себя.

Великий князь ощутимо дернулся.

— Зреть грядущее, но очень зыбко. Вопрошать о незнаемом и получать полные ответы. Видеть скрытое, скреплять клятвы.

Царевич немного поколебался, а потом все же закончил:

— Налагать незримую кару и… Испепелять черные души.

Тут уж челюсть отпала и у Макария.

— Сынок. А… Как это, вопрошать о незнаемом?

Мальчик доверчиво улыбнулся, не видя, как растерянно оглаживает бороду митрополит.

— Мне бумага для учения не нравилась. Я и загадал: вот бы мне такую бумагу, чтобы не рвалась, ровная да гладкая была, ну словно шелк! И перо такое, чтобы не надобно было постоянно очинять. Помолился в Крестовой, а наутро понял, что знаю, как такую бумагу выделать. И про перо тоже. Я потом много всего наспрашивал: как сталь добрую варить, как пищали справные ладить, об устроении зданий, о травах целительных, как веницейское стекло делают, зеркала большие, фарфор китайский… Не всегда, правда, знание приходит — иной раз, сколько не молюся, ничего.

Увидев лица взрослых, отрок в то же мгновение замолк, а потом и положил руки на отцовские виски:

— Батюшка?..

— Нет–нет, сыно, все хорошо. Ты вон лучше отца Макария полечи, опять у него нога разболелась.

Руки царевич убрал, но с места двигаться и не подумал.

— Что же ты, Митя? Неужели не любишь архипастыря нашего?

— Люблю. Но целить не буду — он сам знает, за что.

Царь и митрополит, не сговариваясь, переглянулись. Первый насмешливо поднял брови, а второй неопределенно дернул плечом.

— Ну что ж… Твоя правда, отрок, есть на мне вина. Ну так я за то винюсь. Простишь?

Сделав вид, что собирается встать и поклониться, Макарий закряхтел. А потом и в самом пришлось подняться, ибо мальчик тихо напомнил:

— Я вижу притворство.

Поклониться (немного, но все же) тоже пришлось, и лишь тогда царевич поклонился в ответ, гораздо глубже, и положил правую руку на больное колено. А через десяток минут, заполненных вязкой тишиной, и на другое.

— Ох, хорошо! Благодарствую, Митрий.