— Посмотри мне в глаза, князь.

Поймав взгляд Михаила Темрюковича, наследник почти сразу потерял к нему интерес. Тревога, боязнь умереть на плахе, легкое сожаление о чем–то доселе несбывшемся и жаркая надежда на справедливость — все это было, а вот желания смерти близким Дмитрию людям полностью отсутствовало. Коротко шагнув, мальчик приблизился к первому из стоящих за князем стольников.

— Гляди мне в глаза… Пес!!! На колени!..

— Сын.

Остановив руку, уже почти коснувшуюся запрокинутого лба, царевич вопросительно поглядел на родителя — заодно изрядно перепугав и без того нервничающую мачеху своими полностью черными глазами.

— Оставь его.

Легко поклонившись, отрок шагнул ко второму из стольников:

— Гляди на меня.

И снова достаточно быстро потерял к нему интерес, перейдя к оставшемуся последним стременному.

— Смотри мне в глаза.

Постоял, затем растерянно тряхнул своей сереброволосой гривой, стараниями Авдотьи уменьшившейся до середины спины. Отвернулся и как–то даже нерешительно спросил:

— Батюшка, а что такое — сладкий голосом и нежный телом бача–бази? И что значит разделить ложе?

Великий государь, царь и великий князь Иоанн Васильевич всея Руси поначалу мало что понял — зато уж когда до него дошел весь смысл ДЕТСКОГО вопроса… Все присутствующие с нарастающим страхом глядели, как меняется лицо властителя: вот оно побледнело, потом в единый миг налилось дурной багровой кровью, затем посерело и начало медленно темнеть. Жалобно заскрипели подлокотники любимого государева стольца…

— Сынок. Ты, пожалуй, возвращайся к себе.

Вновь покосившись на стременного с явственным недоуменным любопытством, царевич послушно кивнул:

— Да, батюшка.

Выходя из отцовских покоев, юный отрок совсем не удивился удвоившемуся количеству постельничих сторожей. А дошагав до смотровой галереи Теремного дворца, глубоко вдохнул весенний воздух, улыбнулся и задумчиво пробормотал:

— Сделал гадость, в сердце радость…

Удивительно жаркий май принес с собой в Москву не только долгожданную сушь и тепло, но и упоительный дух цветущих яблонь. Ушла до поздней осени раздражающая слякоть, радовала яркой зеленью трава, рассыпались по обочинам обильными брызгами желтого вездесущие одуванчики и даже солнышко жарило как–то… Ласково.

— Худой мир лучше доброй ссоры!

— Верно. Только ты это не мне говори, а шляхте польской да литовской, что на деревеньки порубежные наскакивает!.. Что мир у нас с ними, что война, им все заедино…

В Грановитой палате московского Кремля, несмотря на буйство жизни за ее толстыми стенами, все было тихо и степенно. Очередное заседание Боярской думы, несмотря на скрытые страсти и некоторые трения между отдельными ее представителями, протекало вполне плодотворно, и вопросов на повестке было ровно три. Первый был скорее формальностью, но все же довольно важной: еще семь лет назад сибирский хан Едигер добровольно признал себя подданым царства Московского. Разумеется, с выплатой положенной в таких случаях дани — и так же разумеется, что была та дань исключительно символической, «на уважение». Пока обстоятельно обо всем договорились, пока составили все необходимые грамоты, немало времени прошло. В общем, с мая месяца года от Сотворения мира семь тысяч семидесятого, к титулу Иоанна Васильевича из рода Рюрикова добавились короткие, но очень важные слова — «и всея Сибирския земли повелитель!», а держава его приросла мало что не вдвое. Как ни крути, есть чему радоваться и чем гордиться…

— Раз мириться не пожелали, значит надо нам их воевать! Зорить беспощадно, земли безлюдить, ибо сказано — око за око, и зуб за зуб!!!

— Ишь, вояка. Сам что ли, полки поведешь?

Второй вопрос был не таким приятным, хотя особых сложностей в себе тоже не таил. Все в том же мае месяце истекало очередное (сколько их уже было!) перемирие с Великим княжеством Литовским — которое, в свою очередь, не изьявило никакого желания его продлить. Ни король Польский и великий князь литовский Сигизмунд Август второй, ни набольшие люди княжества… И хотя в Литве хватало здравомыслящей шляхты и магнатерии, сами по себе они мало что могли — все их предложения на сеймах встречали упорное противодействие со стороны такой же как и они шляхты и самого великого князя. Вернее, почти такой же, ведь они были православными, а их противники перешли в католическую веру.

— А хоть бы и сам. Ежели великий государь повелит, то за–ради Отечества и живот положу!

Восседающие на широких лавках бояре и стоящие думные дьяки дружно перевели свои взгляды на своего владыку, чей трон, отделанный слоновой костью и резьбой, приятно светился в косых солнечных лучах.

— Нет.

Получив столь четкий и не оставляющий сомнений ответ, думцы вновь загудели, время от времени опять косясь на государя — а кое–кто, например князь Иван Мстиславский, посматривал и на небольшую лавочку в углу Грановитой палаты, на коей вот уже второй час в полной недвижимости восседал десятилетний наследник.

— Тогда Шуйского в воеводы Большого полка!

— Это которого? Петра Ивановича, альбо Ивана Андреевича?

Впрочем, и их кандидатуры не устроили государя. Оживился было Курбский — воевать он любил и умел… Но властитель решил все иначе.

— Я сам!

Оглядев притихших бояр, Иоанн Васильевич продолжил:

— Возглавлю воинство православное. Князь Александр!

В наступившей тишине несколько растеряно поднялся со своего места Горбатый—Шуйский. Воинскими талантами его Господь не обделил, да только в последнее время не чувствовал он на себе государевой ласки да милости.