Определенно, месяц февраль года семь тысяч семьдесят первого от Сотворения мира он прожил не зря…

Нарядно и дорого одетый мальчик и маленькая девочка, из–за многочисленных ленточек и вышивок на платьице более всего похожая на куклу, сидели на полу. Он опирался спиной на небольшую, целиком покрытую простенькими изразцами печь, наполняющую светлицу мягким теплом, а она, немного поерзав на тонком ковре, в конце концов, перебралась к нему на колени. Устроившись поудобнее и немного откинувшись назад, девочка положила руки на обложку большой книги, чьи листы были обильно изукрашены затейливыми рисунками. Страницы тут же перелистнули…

— Какую сказку будем читать сегодня?

— Эту!

— Конек–горбунок? Ну что ж, давай.

Чуть изменив положение спины, мальчик начал тихий речитатив:

— За горами, за лесами, за широкими морями, не на небе — на земле, жил старик в одном селе. Ста… Ой, Дуня, что–то я не могу разобрать слово. Давай вместе?

Шестилетняя царевна Евдокия, неуверенно нахмурившись, все же кивнула, по–прежнему цепко держа в руках подарок братика.

— У ста?..

— Ста–ли–ниш–ки. Нет! Сталинушки. Плавильно, да?

— Почти, вот эта буквица — рцы. Представь, что ты настоящая львица, сильная, грозная, а еще большая и очень страшная. Ну–ка, зарычи!..

— Ррлр–ры!!!

— Ух, я даже немножко испугался! Нет, ты уж меня так больше не стращай, ладно?

— Ага.

— Теперь давай прочтем как надо.

— У стар–ринушки тли сына. Рр–ры! У старинушки три сына: старший умный был детина. Следний сын и так и сяк. Ср–редний! Младший вовсе был дурак.

Захихикав, девочка с явным удовольствием, и очень чисто повторила:

— Дуррак!!!

— Братья сеяли пшеницу, да возили в град–столицу: знать, столица та была, недалече от села. Там пшеницу продавали, деньги счетом принимали… А ты ведь у меня тоже считать умеешь? Сколько будет, если к вот этому прибавить вот столько?

Мимоходом поглядев на загнутые пальцы брата, царевна уверенно определила:

— Семь.

— А так?

— Девять.

— Ты моя умница!

Без всякого стеснения чмокнув порозовевшую от похвалы сестру в пухленькую щечку, наследник продолжил сказку, время от времени прося Евдокию о помощи — то слово не мог разобрать, в счете путался, или еще какая напасть приключалась. Но совместными усилиями они все же ее дочитали — примерно до половины. Затем девочка немного развлеклась тем, что сплела толстую косу из его гривы, а он, в благодарность, надел ей на руку небольшой браслет, набранный из крупных «чешуек» янтаря. И не только надел, но и долго что–то шептал на маленькое ушко. Потом Дуня вспомнила, что они так и не узнали, чем кончилась сказка…

— Уснула?

Заметив, как затихли детские голоса, и выждав некоторое время, в светлицу тихонечко зашла верховая челядинка малолетней царевны — все они, мамки, няньки, мовницы и прочая дворня, набившаяся в соседнюю горницу, вместе со своей шестилетней подопечной жадно внимали былине о Коньке–горбунке и его незадачливом хозяине. Придумщиком царевич Димитрий оказался таким знатным, что как начинал сказывать свои небывальщины, все заслушивались, и стар, и млад!

— Вот и славно.

Неслышно ступая, служанка приблизилась и подняла с пола тяжелую книгу, в очередной раз удивляясь, насколько же легко и без малейшей натуги подхватил на руки спящую сестру десятилетний наследник. Положила «Сказки» на специальную подставочку, и заторопилась вперед, предупредительно открывая и придерживая все дверки и занавески, преграждающие синеглазому отроку дорогу до Опочивальни царевны Евдокии.

— Мой подарок не снимать и не трогать.

Понятливо кивнув, и удостоившись едва заметного наклонения головы в ответ, челядинка принялась осторожно и со всей возможной опаской (чтобы не разбудить) выплетать из волос маленькой госпожи все ее ленточки. А Дмитрий, направляясь к выходу из покоев сестры, глянул в узкое оконце.

«Вроде недавно утро было — а гляди–ка, не заметил, как вечер пришел!».

Проходя светлицу, он не удержался и остановился, дабы мимолетно коснуться светло–бежевой обложки, скрывающей двенадцать сказок — самых памятных, самых любимых. Тех, что когда–то читала ему на ночь мама. Первая и единственная. Как же она хотела поняньчить внуков!..

«Боже, как давно это было!».

Дрогнув губами и разом словно бы состарившись на добрых полсотни лет, царевич медленно погладил гладкую кожу. Прошелся подушечками пальцев по вытисненным, а затем и вызолоченным буквам, оправленным в серебро уголкам и застежке, после чего тихонечко вздохнул. Ненадолго замер в полнейшей недвижимости, а потом резко отвернулся, отводя от книги подозрительно влажные глаза.

— Теперь все будет по–другому, мама…

Низко опустив голову, он продолжил свой путь. Проходя через арку, в обычное время прикрытую ажурной позолоченной решеткой, вполне уже успокоившийся мальчик беззвучно хмыкнул: три дня назад дородная боярыня Воротынская, грозный охранитель благочиния женской половины Теремного дворца, чем–то не угодила новой царице — и тут же получила полную отставку со всех придворных должностей. Так что теперь он был волен посещать сестру и брата без предварительного общения с вечно чем–то недовольной княгиней, а функции «не пущщать» принял на себя пост из трех постельничих сторожей, расположившийся сразу за Золотой дверью.

— Доброго вечера, Димитрий Иванович.

Старшего из царевичей дворцовая стража откровенно любила: неизвестно, кто первый это заметил, но… В общем, если кто заступал на службу приболев (мало ли, простыл, или еще чего), и при этом попадался на глаза государю–наследнику, тот обязательно подходил. Ненадолго, буквально полсотни ударов сердца он стоял рядом и просто смотрел, продолжая затем свой путь — а снедающая служилого хворь бесследно исчезала. Вот и сейчас царственный отрок на неуловимый миг замедлил шаг, окинув всех спокойным, и совсем не детским взглядом: