— Гостиный двор . Разные иноземцы там свои товары заморские раскладывают, да и наши гости торговые из наибольших там же обитаются.

Царевич заинтересованно склонил голову, явно прикидывая, как бы ему посетить этот двор. Постоял в задумчивости несколько минут, тряхнул развевающейся на ветру гривой, после чего протянул было руку — указать следующее место. И тут же ее опустил, услышав дробный топот чьих–то ног по расположенной невдалеке лесенке. Насторожились было постельничие сторожа… И опять расслабились, опознав в новоприбывшем Мишку Салтыкова, сынка государева оружничего. Наследник же окинул своего подручника внимательным взглядом, отметив как довольно–запыхавшийся вид, так и недлинный сверток в руке, и полностью потерял интерес к прежнему своему занятию. Пока все они спускались со стены, Салтыков успел ему что–то шепнуть — что–то, явно оказавшее немалое влияние на весь их дальнейший путь. Поначалу казалось, что Дмитрий держит путь в небольшую церковь святых Константина и Елены. Но было это до тех пор, пока он внезапно не обогнул ее невысокое строение, подойдя вплотную к квадратной краснокирпичной громаде Тимофеевской башни (и вызвав у скучавшей воротной стражи своим появлением небольшой переполох).

— Поздорову, Дмитрий Иванович!

В ответ на слаженный рев десятка здоровых глоток он вежливо склонил голову, что уже само по себе было немалым признаком расположения. Остановившись у двух половинок закрытой, но совсем не запертой деревянной решетки, царский сын надолго застыл, разглядывая проходящих мимо ворот москвичей. Постояв так, ненадолго ожил, сжав в правой руке одну из резных перекладинок решетки, не видя как запереглядывалось его сопровождение, готовясь уговаривать и мягко «не пущать» в город. Несколько зевак, коих всегда хватало рядом с Кремлем, увидев длинные черные волосы и богатые одежды девятилетнего мальчика, разом остановились, а затем начали потихонечку подходить ближе; сенная девка, невесть по какой нужде оказавшаяся рядом с башней, стала двигаться как сонная муха; на невысокой колоколенке Константино—Еленинской церквушки обнаружил себя пономарь… А царевич, не обращая никакого внимания на всю суету за своей спиной, еще немного постоял, затем резко отвернулся и подошел к одному из воротных стражников.

— Кто таков?

Служитель Постельного приказа с достоинством выпрямился (не позабыв словно ненароком снять шапку) и спокойно ответил:

— Егорий Колычев.

Юный рюрикович помедлил, затем протянул руку к его оружейному поясу:

— Дай.

Глянув на своего десятника, затем лапнув рукоять сабли, Егор запоздало сообразил, на что именно ему указали. Что ж, нож так нож! Вытянув его из потертых ножен, он с коротким поклоном подал рукоятью вперед, стараясь при этом не обращать внимания на дышащих чуть ли не в затылок сотоварищей. Служба есть служба: наследника престола надо беречь от всего и всех, так что никакой обиды тут быть и не может.

— Хорош.

Осмотрев короткий клинок, Дмитрий провел подушечками пальцев по чуть–чуть сточенному лезвию, ощутив пару когда–то глубоких, а теперь старательно заглаженных точильным камнем царапин. Оценил общий надежный вид, взвесил на руке, несколько раз подбросил и поймал (сторожа одобрительно переглянулись, отметив явную сноровку), напоследок спросив:

— Он чем–то памятен тебе?

— Нет.

Он еще немного покрутил нож в руке, затем вопросительно изогнул бровь, глядя на сторожа. Тот чуток поскрипел мозгами…

— Прими в дар, Димитрий Иванович.

— Благодарствую.

Сш–тук!

Пролетев между двумя стражами, тяжелый клинок вошел острием в деревянный брус ворот. Тут же подскочивший к нему Мишка в три движения расшатал и вынул оружие, вернув его обратно новому хозяину, который, в свою очередь, снова подкинул его на руке:

— Хороший нож.

Все тот же сын оружничего осторожно взял протянутый ему клинок. А в руке у царевича появился новый: с неброской серебряной насечкой на рукояти, отливающий золотистым светом и коленцами хорошего булата… Подшагнув ближе к Колычеву, царственный отрок одним слитным движением вогнал уже свой подарок в старые, и немного великоватые для нового «постояльца» ножны. Незаметно для остальных улыбнулся, прижал указательный палец к губам и тут же отшагнул обратно, равнодушно бросив напоследок:

— Владей.

На обратном пути к Теремному дворцу Дмитрий время от времени поглядывал на солнце, стараясь как можно точнее определить остаток свободного времени, а рядом с крыльцом и вовсе остановился в некотором сомнении, делая нелегкий выбор. На одной чаше весов лежал тяжеленный сундук из мореного дуба, для пущей надежности окованный железными полосами внахлест. Большой, и очень вместительный — как и остальные восемь, в коих надежно хранилась батюшкина либерея. К тому же этот сундук был единственным, который он не успел распотрошить. Другую же чашу придавливало тяжеленным свинцовым грузом собственное обещание, данное пятилетней Евдокии — о том, что он навестит ее еще до полудня, побаловав очередной игрушкой–диковинкой. Покопаться в старых фолиантах, написанных еще до падения Константинополя, было очень заманчиво… Но сестра все же явно важнее! Ничуть не опечаленный очередным поручением Салтыков побежал в его покои, забирать результат почти трехнедельных усилий вначале царского токаря (вообще–то, его основной специальностью было изготовление шахмат), затем ученика–иконописца, а любящий брат медленно зашагал к входу на женскую половину дворца. По пути он нет–нет да и вспоминал, как в первый раз его допустили до книжных сокровищ, какой волнительный огонь бушевал в его груди… И как велико было разочарование. Да, либерея была весьма большой — целых сто пятьдесят четыре книги самых разных размеров и толщины (дабы извлечь из сундуков некоторые инкунабулы, пришлось напрягаться сразу двум слугам), но! Из всего этого прабабкиного приданного только двенадцать томов не были произведениями на различные церковные темы. И то: пара летописей Византии, с обязательным восхвалением мудрости и справедливости басилевсов из рода Палеологов. Пяток философских трактатов, к сожалению, написанных на старогреческом, а посему почти непонятных. Трехтомные «Жизнеописания двенадцати цезарей» Гая Светония Транквилла на старолатинском — судя по пометкам батюшки на полях, сей труд был им неоднократно читан. И «Стратегикон» непонятного авторства, без малейших уверток раскрывающий все тайны военной тактики и стратегии как самих византийцев, так и их многочисленных врагов: персов, аваров, тюрков, франков, лангобардов, и (внимание!) славян. Причем деяния достославных предков, по сравнению со всеми прочими, занимали заметно больше страниц, да и общее количество ругательных эпитетов в их адрес внушало потомку определенную гордость. Жаль только, что все эти «вести с полей» устарели как минимум на полтысячелетия… Кстати, если верить либерейной росписи , некогда количество пергаментных произведений искусства было значительно больше — аж двести шестьдесят семь. Увы!.. С той поры часть фолиантов ушла в монастыри, как царские вклады. Что–то недрогнувшей рукой прибрали архипастыри Московские и всея Руси . Малая толика перепала ближним боярам в качестве знаков отличия и наград, ну и кусочек библиотеки откусил Максим Грек, поверстанный царственным дедушкой наследника на большой и важный труд по переводу греческих богослужебных книг на русский язык.

«С другой стороны, это дает мне полное право всласть пошариться по тем самым монастырям, и особенно — в Киево—Печерской лавре. Кстати, не стоит забывать, что в других странах тоже есть свои монастыри. Вот уж где найдется немало интересного… Ну или хотя бы просто ценного».

Раскрасневшийся подручник не заставил себя долго ждать, догнав у входа в женское царство — правда, на сей раз, свертков было два. Взяв их себе, Дмитрий спокойно прошел мимо бдительных мамок, одним только взглядом остановивших двух постельничих сторожей и Михаила Салтыкова, миновал несколько переходов, пару горниц, затем еще один переход, невольно отмечая, сколько любопытных глаз скользит по его фигуре. И это при всем при том, что сам он почти никого и не видел! Зато прекрасно чувствовал.

«Сколько же тут мамок, нянек, бабок, шептуний, потешниц и прочих приживалок!..»

— Плисол?

Малолетняя царевна, несмотря на все свои невеликие года, старательно пыталась претворить в жизнь наставления взрослых женщин: спину держать прямо, ходить с достоинством, говорить без спешки. Вот только брату это категорически не нравилось.

— Пришел, красавица, пришел. А ну иди сюда!

— И-ии!!!

Откинув свертки на лавку и подхватив Дуню на руки, он несколько раз крутанулся вокруг своей оси, вызвав к жизни довольный девчоночий визг. Опустил обратно на пол, по пути забрав у нее с головы небольшую шапочку, мимоходом дернул за одну из двух косичек и пощекотал за бока, получив в ответ новый взвизг и счастливую улыбку — нечасто, ой нечасто приходили гости к царевне Евдокии! В смысле, гости мужского пола. А с Федором играть… Во–первых, он на целый год ее младше! Во–вторых, вечно сонный да квелый, даже когда она забирает у него расписные кубики и пирамидки. Так что старший брат, разговаривающий с ней по–простому, с удовольствием играющий, обнимающий, и даже несколько раз рассказавший захватывающую сказку, практически сразу покорил ее маленькое сердечко.