Еще раз поклонившись, наследник вернулся на свое место близ отца:

— Эта болесть больше не вернется, владыко.

— Даже так?.. Велика твоя благодать, отроче, велика. Позволь, раз уж такой случай, попечаловаться за твоего духовника Агапия — прояви милосердие, сними с него свою кару.

— Бывшего духовника?

— Кхм? Верно, отроче, бывшего.

Довольную улыбку царевича удачно скрыл очередной поклон.

— Сниму, отче.

— Вот и славно.

Решив не затягивать с лечением верного человечка, а заодно развязать руки царственному отцу, которого буквально жег изнутри один–единственный вопрос, хозяин покоев удалился прочь, плотно притворив за собой двери.

— Сынок. Что ты там говорил о проклятиях? На тебя с Ванькой кто–то порчу навел? Кто?..

В глазах великого князя явственно проступил отблеск углей, на которых обычно калится пыточное железо. Впрочем, негромкие слова первенца слегка притушили этот огонь:

— Когда предок наш, Рюрик, примучивал племена, его проклинали. Святослав, внук его, разгромил Хазарский каганат — и побежденные призывали на голову князя–пардуса все мыслимые и немыслимые кары. Сын его, равноапостольный Владимир — убил единокровного брата, снасильничал его супругу, да и свою первую жену Рогнеду тоже взял силой, перед этим убив ее отца и братьев. И… крестил Русь. Огнем и мечом крестил, и проклинаем был не только волхвами, но и собственным народом. Ярослав Мудрый, Юрий Долгорукий, Александр Невский, Иван Калита, Симеон Гордый, прочие прадеды — расширяли и защищали Русь, и не раз были прокляты своими врагами, тайными и явными. Чем древнее род, тем больше на нем… Всякого темного.

Полностью успокоившийся Иоанн Васильевич погладил сына по голове, и немного не в тему заметил, тяжело вздыхая:

— Совсем ты у меня взрослый стал, речь прямо как думной боярин держишь.

Еще о чем–то подумал, и встрепенулся:

— Это что же получается, раз бабка моя Софья была императорской крови, значит и у нее тоже родовых проклятий, как блох?.. М-да. Наверное, оттого и обычай появился, жену выбирать на царских смотринах — кровь обновлять.

Скребанув ухоженными ногтями по столешнице, великий государь рассеянно посмотрел в сторону дверей, повел взглядом по светлице и дернул ворот кафтана, ставший вдруг ужасно тесным.

— Понятно теперь, чего Федька такой квелый. И Дунька, поди?

Ворот стал еще шире, отлетела прочь пуговица… А потом темно–карие глаза тридцатилетнего властителя засветились надеждой:

— Раз с Ваньки порчу снял, значит и с них получится? Да?

Царевич неуверенно пожал плечами:

— Не знаю, батюшка, то мне пока неведомо. Что на мне было, легко свел, а ради Ивана пришлось зарок на себя взять.

Иоанн Васильевич разом подобрался:

— Что за зарок?..

Дмитрий опасливо оглянулся на двери, и зашептал что–то прямо на ухо отцу.

— Десять тыщ душ православных!?!

Великий государь как–то разом обмяк на своем креслице.

— Да где ж их столько взять–то?..

Обняв отца за шею обоими руками, мальчик продолжил шептать.

— Так. Ишь ты? Значит, и так можно?

Отстранившийся мальчик мелко покивал. В явном сомнении охватив рукой бороду, великий князь подпер ладонью подбородок. Встрепенулся, притянул к себе сына и что–то негромко спросил. В ответ отрок с еще большей неуверенностью пожал плечами, отвечая так же тихо:

— Немного, батюшка — как ты через два года от этого Полоцк возьмешь, как литвины посольство пришлют, про мачеху, как войско Шуйского через три года попадет в засаду, как Курбского через год под Невелем разобьют… Дальше не смог, боль пересилила.

Иоанн Васильевич опять притянул к себе наследника, успокаивая и одаривая его скупой родительской лаской — и только лихорадочно поблескивающие глаза выдавали охватившее его возбуждение.

— Кхе–кха. Государь?..

Как ни старался владычный митрополит шуметь поболее, его возвращение осталось незамеченным — толстые ковры смягчили звук шагов, а петли на дверях были слишком хорошо смазаны, чтобы предупредительно скрипнуть. Кинув короткий взгляд на верного сподвижника и двоих его комнатных бояр, с двух сторон поддерживающих бледного духовника, царь досадливо покривился и шепнул сыну, чтобы он про родовые проклятия да грядущее никому кроме него не рассказывал. Меж тем, болезный священник, увидев своего бывшего подопечного, довел свою бледность до легкой синевы и как–то странно дернулся левой половиной тела. Правой же не смог, ибо ее уже давно разбила слабость и немочь. Собственно, даже его лицо, и то перекосилось: слева оно непроизвольно подергивалось в нервном тике, а справа было спокойно, вот только уголки губ заметно скосились вниз.

— Димитрий?

Послушно подойдя к опальному черноряснику, царевич медленно провел рукой вдоль его тела, затем сказал, как плюнул:

— Сядь.

И не обращая никакого внимания на явственое напряжение и даже опаску отставного духовника, возложил на его голову руки. Немного их передвинул, затем еще — и на краткое время застыл в полной недвижимости. Затем глубоко вздохнул и вернулся на свое место, напоследок одарив Агапия весьма красноречивым взглядом. Примерно таким же рачительный хозяин смотрит на дохлую крысу, обнаружившуюся вдруг на его подворье.

— Он здоров, владыко.

— Спаси тебя Бог, отроче.

Уже ничему не удивляющиеся митрополичьи бояре сноровисто уволокли не верящего своему счастью монашка прочь из покоев, а сам архипастырь, внимательно поглядев на великого государя, задал наиболее интересующий его вопрос:

— Димитрий, скажи мне, что значат твои слова про… Гхм, наказание огненное для темной души?

Вместо ответа десятилетний отрок с явственным вопросом покосился на своего отца. Тот медленно кивнул, разрешая: