Шрифт:
Охтин потерял равновесие и снова упал на колени, едва не выронив револьвер.
Мурзик остановился и повернулся к Охтину. Глаза его смеялись.
Вскинул руку, готовясь резким взмахом выбросить нож, как вдруг сзади выстрелил один из «рабочих». Он промахнулся, однако у Мурзика дрогнула рука, и нож вонзился в березовый ствол чуть левее Охтина.
Мурзик коротко, злобно взвизгнул.
Вера вдруг резко оттолкнула Милку-Любку, побежала к Охтину, простирая руки:
– Не надо! Не стреляйте!
– Все выкинул! Пусто, гад? – крикнул Охтин, вскакивая в нежданном приливе сил. – Руки вверх, полиция!
Мурзик только хохотнул, выхватывая из-за пазухи еще один нож.
Выстрел!
И в это самое мгновение Вера оказалась между Охтиным и Мурзиком. Дернулась, замерла, вскинула руки к горлу… Милка-Любка увидела ее изумленное лицо, перепачканное желтой одуванчиковой пыльцой…
Мурзик взревел.
Вера упала.
– Верка! – завопила Милка-Любка, бросаясь к сестре, но увидела кровавую струйку, хлынувшую из ее простреленного горла, и без памяти повалилась наземь.
Последнее, что она слышала, был визг сумасшедшей барышни:
– Бегите, товарищ Виктор!
Мурзик, словно подстегнутый отчаянием, увернулся от следующего выстрела. Сбил наземь агента, рванулся в сторону, перемахнул через забор – и исчез. Агенты ринулись за ним.
Второй городовой поддерживал бледного, еле живого Охтина.
Из-за угла выскочили еще двое городовых, привлеченных свистом.
– Расстегните мне ремень, руку перетяните, – чуть слышно скомандовал Охтин. – Арестуйте Аверьянову, глаз с нее не спускать! Да вон она, под крыльцом прячется. И свистите, нам нужна помощь! Двое со мной, в дом! Проверить всех, кто там есть!
Снова раздался свист.
Руку агенту перевязали, кровь перестала течь. Пошли в дом.
Один городовой почти тащил на себе Охтина, другой ворвался в комнаты на первом этаже. Никого нигде не нашли, только в одной, самой большой, в углу на полу сидел до смерти перепуганный старик в каких-то шкурах и драном треухе.
– Снимите с него шапку, – слабо выдохнул Охтин. – Мне воды дайте.
– Лучше бы водки вам, ваше благородие, – морщась от жалости, пробормотал городовой и рявкнул на старика: – Водка есть? Где?
Тот махнул рукой в сторону неуклюжего буфета. Городовой распахнул дверцы, схватил початую поллитровку, налил полстакана, протянул было Охтину, но спохватился, подскочил к старику:
– Может, отрава? А ну, глотни!
Тот покорно пил, стуча зубами по краю стакана.
– Хватит, ишь, всосался! – рассердился городовой, обтер край рукавом, долил водки и поднес Охтину, поддерживая его мотающуюся голову: – Извольте, ваше благородие! Махом, вы ее махом!
– Не учи отца… – вяло пробормотал Охтин, положил револьвер на пол, взял стакан окровавленной рукой, вылил в горло, зажмурился.
Городовые и старик недвижно смотрели на него. Лицо чуть порозовело, Охтин открыл глаза. Выражение их было уже вполне осмысленное.
Городовые переглянулись, довольные.
– Слава те, господи, – льстивым голосом проговорил старик.
– Шапку сними, – приказал Охтин несколько бодрее. – А, вот это у нас тут кто! Мать твою… мать твою… мать твою так, так и снова так! Поль Морт!
При звуке иностранного имени городовые испуганно переглянулись, решив, что у начальника от потери крови и от водки сделался бред.
– Глаз не спускать! – приказал Охтин одному из городовых. – Стрелять без разговоров, если попытается сбежать. Понял? Опасный преступник. Стереги, а мы наверх. Да сперва глянь, на кухне нет ли кого…
Городовой сунулся на кухню. Никого там не было, только на полу почему-то валялась грубо сколоченная лестница. Городовой глянул на нее, пожал плечами. Задрать голову и посмотреть вверх он не догадался.
Охтин шел теперь веселей, но все же ему приходилось помогать. Поднимались долго. Сунулись в одну дверь второго этажа – пусто, в другую – пусто, в третью… вошли и замерли.
Посреди комнаты валялась клетчатая юбка, рядом – шляпка с вуалеткой. Тут же раскиданы были беленькие ботиночки на пуговках. Ну и всякие такие штучки – чулочки тоненькие, нижняя юбка в кружевах, еще какая-то штуковина, которую надевают на себя дамы для образования тонюсенькой талии, как будто оная талия кому-то из мужчин нужна. Корсет, вот как это называется, вспомнил городовой. И еще вспомнил, как однажды одна дама упала в обморок на улице (жара была несусветная!) и он ее поднимал. Она была неподвижна и безгласна, а корсет у нее скрипел. Вот так ляжешь с бабой в постель, а она как заскрипит… Хотя нет, бабы – то корсетов не носят. Ну и слава богу!