Шрифт:
Вот здесь будет бассейн.
Бланш не умела плавать. Да и сам он плавал плохо.
В пору его детства у хорошего ученика почти не оставалось времени для занятий спортом. А Эмиль обязан был быть хорошим учеником.
Затем – хорошим служащим, хорошим мужем, хорошим отцом семейства, хорошим водителем. Его ни разу не оштрафовали!
Неужели все это зря?
– Если только совесть твоя чиста...
Была ли чиста совесть у его соседа или же ему было на это наплевать? Может, у него и вовсе не было совести?
Бланш восхищается, потому что полагается Восхищаться. А также еще, чтобы сделать ему приятно, поскольку он в некотором смысле был ответствен за их переселение.
– Я и не думала, что настоящая деревенская природа так близко.
Они подходят к пшеничному полю.
– Ты видел маки и васильки? Они тебе ни о чем не напоминают?
Ну конечно! Их первая воскресная прогулка. Он тогда сорвал, ей несколько васильков, которые она воткнула в петлю своей блузки. Прошло пятнадцать лет, а она по-прежнему благодарна ему за них и дает ему это понять долгим растроганным взглядом.
– Нам еще долго идти? – нетерпеливо спрашивает Ален.
В его годы Эмиль тоже не любил воскресных прогулок, но не решался это показывать. Занятно, когда он теперь воскрешал их в своей памяти, то чувствовал тоску, как будто вспоминал о потерянном рае.
Не потому ли он навязывал их сыну? Или же он просто следует семейной традиции?
– Мы могли бы сходить в кино.
– В такую хорошую погоду?
Хорошую погоду нельзя было упускать, нужно дышать свежим воздухом.
Они обнаруживают слева неизвестную им дорогу. По обе ее стороны тянутся возделанные поля, а на холме они видят настоящую ферму с коровами, что пасутся вокруг, и стогом сена. Бланш приходит в восторг:
– Настоящий деревенский пейзаж!
Они продолжают шагать и очень скоро видят хрупкую колокольню, которая вырастает как из-под земли, затем квадратную башню крошечной церквушки, ее крышу из серой черепицы.
Вскоре в пейзаже возникают низкие дома, выкрашенные по большей части в белый цвет – лишь один дом был ярко-красным, – они не выстраиваются в улицы, а разбросаны то тут, то там: у каждого свой палисадник, несколько цветков, лук-порей, зеленый горошек, зеленая фасоль, карабкающаяся по жердочкам.
Старик в рубашке с засученными рукавами перестает копать и вытирает лоб рукавом, глядя, как они проходят мимо.
– Ты знал про эту деревню?
– Скорее, это хутор. Нужно будет посмотреть по карте. Мне о нем не рассказывали.
– Взгляни-ка.
Настоящая деревенская бакалейная лавка – темный, узкий, вытянувшийся в глубину магазинчик, где торгуют всем: крахмалом и конфетами, керосином и банками консервов, шерстью и рабочими фартуками.
– Если я не найду то, что мне нужно в Клерви, я знаю куда направиться.
Недалеко от церкви, над крыльцом дома, мало чем отличавшегося от остальных домов, можно было прочесть «Кафе».
– Хотите пить?
Жовиса охватывает возбуждение. Совершенно случайно их прогулка обрела цель, дополнилась ярким штрихом.
– Я хочу, – ответил Ален.
Дверь была открыта, рыжеватый пес какое-то время колебался, пока наконец не встал с порога и не позволил им пройти. В полумраке играли в карты четверо мужчин. Здесь было всего три столика, несуразная, слишком короткая стойка с огромным зеленым растением в розовом фаянсовом кашпо.
Один из игроков поднялся со своего места почти столь же тяжело, как и рыжий пес.
– Что будете пить?
– Мне лимонад, – ответил Ален.
– А тебе, Бланш?
– На твое усмотрение. Ты же знаешь, я...
Она никогда не хотела пить. Она никогда не хотела есть. Ей вечно накладывали и наливали слишком много, и она неизменно говорила «спасибо»...
– У вас хорошее белое вино?
– Его-то мы сейчас и пьем.
Бутылка белого вина стояла на столике игроков, где партнеры ждали его с картами в руках, как на картине, что висела как раз под законом о пьянстве в общественных местах.
– Бутылку?
– Да, этого нам хватит на двоих.
Можно было подумать, что находишься в сотнях километров от Парижа или же, что ты перенесся в прошлое, лет эдак на пятьдесят назад.
Они сели за один из столиков, и мужчины вновь принялись за незнакомую Эмилю игру. Застекленная дверь кухни приотворилась, и показалась женщина, которой захотелось взглянуть на пришедших; это была настоящая крестьянка тоже как на картинках – со свисающей на огромный живот грудью, одетая в черное платье с крохотным белым рисунком. На одной щеке у нее даже была бородавка, из которой торчало несколько волосков.